ружьем, наведя этим великого страху на всех девчонок на кухне, и тетушке стоило больших трудов его уговорить - отказаться от расправы с мужиками. Ружье она отобрала и сказала:

- Вот бы в самом деле съездил, друг мой, осмотрел наши владения. Лес посмотри: Африкан Ильич уверяет, что через пятьдесят лет этот лес будет золотым дном.

Николушке подали к крыльцу тележку, дребезжащую так, будто она была и кузницей в то же время. Тетушка проводила его до ворот:

- Ступай, ступай, батюшка, просвежись...

Околица оказалась закрытой. Николушка долго кричал, чтобы ему отворили. Наконец из соломенного шалаша вышел согнутый ветхий старичок, снял шапку и глядел на проезжего.

- Эй, дед, отворяй! - сердито закричал Николушка.

- Сейчас, сейчас отворю, - старичок неторопливо снял лыковую петлю и отворил заскрипевшую на разные голоса околицу. - Откудова ты, милый?..

Николушка, не ответив, ударил вожжами и покатил под горку, и долго вслед ему глядел старичок, - плохо видел, а слышать - давно уже не слышал...

Лес, про который говорил Африкан Ильич, действительно был когда-то, при дедах Туреневых, могучим, мачтовым бором. С осени отборные мачты перекручивались у комля проволокой, чтобы дерево набухало смолой, делалось крепкое, как железо, - янтарное, и в январе их рубили. Но теперь Николушка, поминутно вывертывая вожжу из-под репицы ленивой лошаденки, мотающей головой на слепней, увидал лишь тощую сосновую поросль да чахлый, вдоль овражка, орешник, общипанный крестьянскими лошадьми, которые при виде едущего запрыгали на спутанных ногах подальше от дороги,

- Эй, молодой человек, где здесь туреневский лес? - спросил Николушка у подпаска - мальчика, сидевшего, подпершись на пне...

- Чего?

- Лес, я у тебя спрашиваю, где, дурак... Наш лес...

- А вот он лес, - сказал мальчик, сдвигая шапку на нос.

Николушка дернул плечами, доехал до того места, где лесок был погуще, замотал вожжи за облучок и, с трудом вылезши из тележки, пошел по мягкой похрустывающей хвое - лесному ковру. Кругом были пни, да корявые стволы, да поросль, шумел печально ветер над головой, по синему небу плыли облака. Николушка в тоске перелез через овраг, заросший папоротником, и лег на пригорке, закинув под затылок руки...

Ах, навсегда ушли хорошие времена - бессонные ночи, огни проспектов, снег, запах духов и меха, наслаждение тончайшего белья и скользящей шелком черной одежды... Настежь распахнутые привычно испуганным швейцаром хрустальные двери в ресторанный зал, где сразу все нервы натягивает музыка и играет на них пьяными пальцами... Огни люстр, сверкающие камни, теплая прелесть женских плеч... Запотевшее ведро и золотое горлышко, покрытое снежной салфеткой... Пьянящий гул голосов... И в дымной мгле исписанного алмазами зеркала - красные фраки, летящие смычки, цветы и темные, как мрак души, встревоженной музыкой, черным кофе и сумасшедшим желанием, - глаза женщины...

Николушка зажмурился, замотал головой - и сел в траве; кругом - пни, чахлые елочки, шумит хвоя над головой... Уныл был туреневский лес... Господи, господи, и здесь - коротать дни!..

Николушка перевернулся на живот и грыз травинку. Скверная вещь уединение, да еще - в лесу, в жаркий полдень... Воспоминания прошлого лезла Николушке в голову, - вспоминались минуточки, от которых вся кровь закипала... Взять бы такую минуточку и туда, - в сумасшедшие зрачки глаз, в шорох шелковых юбок, в темноту женского благоухания, - вниз головой, навек... Перед самым лицом Николушки в траву
страница 70
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)