разве рубля три, как хотите...

- Нет, мы не насчет лугов, - опять сказал первый, - с лугами - как порешили, значит, так и стоим, обижать вас не будем... Нет, мы насчет вот этого...

Он замолчал, помялся; помялись и остальные.

- Да вы о чем говорите-то, я не пойму? - спросила тетушка.

- Ребята наши озоруют, Анна Михайловна, спалить собираются.

- Кого спалить?

- Да вас, Анна Михайловна. Зачем же мы и пришли к вашей милости. Вы уж не обижайтесь, - на этой неделе и спалим.

- Это верно, - сказали мужики, - так и порешили - в пятницу или в субботу Анну Михайловну жечь.

Тетушка облокотилась о конторку и задумалась. Му* жики кряхтели. Один, ступив вперед и отворив полу сермяжного кафтана, вытер ею нос.

- Гумна палить или дом? - спросила, наконец, тетушка.

- Зачем дом, оборони бог, - гумна.

Самый старый из мужиков, дед Спиридон, облокотился на высокую палку и, слезясь воспаленными веками, глядел на тетушку, весь белый, с тонкой шеей, обмотанной раз десять шерстяным шарфом.

- С батюшкой вашим, Михаилом Петровичем, на охоту я ходил, проговорил он натужным, тонким голосом, - волка тогда убил батюшка ваш. Бывало, скажет: "Приведи, Спиридон, мне коня, самого резвого..." Вскочит на него, и - пошел... Да, я все помню, - он пожевал лиловыми губами, - и дедушку вашего, Петра Ми-.хайловича, помню... Все помню..'.

- Чайку приходи ко мне попить, Спиридон, - сказала тетушка ласково, давно мы с тобой по душам не толковали...

- А я приду, приду, Анна Михайловна... Вот Ми-хайлу Михайловича, прадеда, того не помню...

- За что же вы, мужики, такую мне неприятность хотите сделать, вздохнув, проговорила тетушка и карандашом провела вдоль разгиба книги, чем я провинилась перед вами?

- Да мы разве сами-то по себе стали бы озорничать, - заговорили мужики, - на прошлой неделе в деревню листки какие-то принесли, ребята листки читали, ну - и обижаются... Так, говорят, и в листках написано, чтобы беспременно господ - жечь.

После этого поговорили о лугах, о сенокосе, о запашке на будущий год, и мужики, простившись, вышли, оставив в комнате крепкий дух овчины и махорки. Тетушка сидела пригорюнясь. Когда вошел Африкан Ильич, заспанный и в расстегнутом жилете, она не спеша рассказала ему, по какому делу приходили мужики.

- А пускай их жгут - гумна застрахованы, - широко зевая, ответил Африкан Ильич.

- Мне не то горько, друг мой, а отношение.

- Добротой, ваше превосходительство, добротой до этого мужиков довели. Станет на него Анна Михайловна жаловаться, - жги ее во все корки. А я вот сейчас к становому поеду.

- Нет, вы не ездите, Африкан Ильич.

- Нет, уж вы извините, я поеду.

- Я бы очень просила вас не ездить.

Тогда Африкан Ильич расставил ноги и стал орать на ее превосходительство. Но все-таки не уехал. И тетушка, сказав напоследок: "Так-то, ради гнилой соломы нельзя живого человека губить", - попросила его позвать в контору Машутку.

Маша прибежала и стала близ тетушки, положив загорелую руку на конторку.

- Звали, тетинька?

- Вот что, - погладив ее, сказала Анна Михайловна, - ты помнишь, что бог всегда знает, кто правду говорит, кто лжет, и за неправду наказывает?

- Помню, - весело ответила Машутка.

- Ну, так вот, - знаешь, а как ты поступаешь?

- Разве я врала чего, тетинька?

- Нет, не врала, конечно. А вот что... О чем ты е молодым барином нынче утром говорила? А?

Машутка опустила глаза и ногтем зацарапала конторку.

- Николай Михайлович спросил -
страница 67
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)