что людей любить нужно, а сами о них так отзываетесь.

- Как отзываюсь? Я тебе ни слова о нем не сказал.

- И без того понятно...

- Ничего тебе не понятно, - сказал поп Иван, отворяя калитку своего палисадника, сплошь заросшего левкоями. - И ничего тебе не понятно... - И он замолчал, глядя туда, где между огромными спящими тополями были видны дымные луга, и зыбь месяца на воде, и редкие ночные облака, как барашки, набегающие на небо перед рассветом. - И ничего тебе, Раиса, не понятно.

Тетушка Анна Михайловна, морщась от папиросного дыма, стояла в комнате, приготовленной для молодых, перед двумя большими кожаными сундуками - остатками Николушкина благополучия, и раздумывала, что хорошо бы все это сжечь.

"На какие деньги куплено! Тряпки, притирания - грязь одна, - заживешь тут по-новому..."

- Ну, вот, нашли шатуна, - сказала она Насте, вошедшей вместе с Николушкой из сада. - А ночи-то, ночи какие у нас - чудные. Особенно в разлив - до свету не уйдешь с балкона.

Тетушка простилась, поцеловала обоих, покрестила и, уже совсем собираясь уходить, спросила вдруг деловито:

- В сундуках-то что?

- В этом платья вечерние и визитные, а в том - обувь, шляпы и Колины вещи.

- К чему вам это все теперь? - спросила тетушка. - Разве здесь станете наряжаться? Пожгли бы эти вещи, право, а? Тебе, Николушка, отличный дедовский сюртук приспособим, а вам, Настенька, можно перешить платья шелковые, старинные, - у меня их поискать - так много найдется. А, -ну-ну, ладно, спите, потом поговорим...

И тетушка, виновато улыбаясь, ушла. Замкнув за нею дверь, Настенька, привычным движением - руки в бока, подошла к Николушке и проговорила:

- Ты что же это, - девчонке выдумал голову морочить? Думаешь - не знаю, как ты плакался перед ней? Все подлые слова твои знаю, - она ткнула его в лоб пальцем. - Этого, милый дружок, я не допущу в порядочном доме.

- Не смей меня тыкать в лоб, - сказал Николушка мрачно.

- А хочешь - сейчас все лицо твое паршивое расцарапаю...

Николушка зашел за кровать и, посматривая, как надвигается на него Настя, вдруг крикнул громко:

- Слушай, если ты сейчас не отстанешь - я тетку позову.

6

Сидя на высоком стуле перед конторкой, тетушка сводила счета по объемистым книгам, заведенным еще лет пятнадцать тому назад покойным братом Аггеем.

Брат Аггей был необыкновенно ленив и обычно целые дни проводил здесь около конторки, лежа на клеенчатом диване, и либо ничего не делал, либо читал роман Дюма-отца "Виконт де Бражелон", причем, когда доходил до конца, то начало как будто забывалось, и он опять читал книгу сызнова. А если во время этого занятия в окошечко, проделанное из конторы, стучал ногтем кто-нибудь, пришедший по делу, Аггей говорил, грузно поворачиваясь и скрипя пружинами:

- Ну, что тебе нужно, послушай? Пошел бы ты к приказчику, видишь - я занят...

Сегодня, против обыкновения, тетушка считала невнимательно ошибалась.

- Сто двадцать три рубля шестнадцать копеек, - держа перо в зубах, щелкала она счетами, - шестнадцать копеек. Ах, боже мой, что-то будет, что-то будет?

В контору в это время вошли, стуча сапогами и снимая шапки, мужики, пять человек, старинные приятели тетушки. Она отложила перо и приветливо поздоровалась.

- Ну, что, мужики, хорошего скажете?

- Да вот, - сказал один из мужиков, лысый и пухлый, - мы к вам, Анна Михайловна, - и покряхтел, оглядываясь на своих.

- Если насчет лугов, мужички, цену последнюю я сказала. Уступить ничего не могу,
страница 66
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)