Москву да ехать с ним к какой-то завалющей тетке. Вот я как понимаю... Одного боюсь, что им скучновато будет здесь после столицы... Ну, да уж я как-нибудь постараюсь...

- Что постараетесь? Я просил бы не стараться! - прикрикнул Африкан Ильич. - Довольно с них, что хлеб дадите...

Тетушка опустила глаза и покраснела.

- Не сердитесь на меня, дружок, позвольте уж послужить им, - сказала она мягко, но решительно.

Африкан Ильич, взяв пухлую, в морщинах, тетушкину руку, поднес ее к щетинистым губам и поцеловал:

- Вот вы какая у нас, ваше превосходительство, - бойкая.

2

Тетушка проснулась, по обычаю, до света, зажгла свечу и, осторожно ходя по комнате, где некрашеные половицы, такие еще прочные днем, теперь скрипели на все голоса, сокрушалась, что перебудит весь дом полоумной своей беготней.

Чтобы занять время до чая, она вытирала пыль на ризах старинных икон, с детства еще побаиваясь глядеть на фамильный образ нерукотворного спаса, темный, с непреклонными глазами, в кованой с каменьями ризе. Перебрала в шкатулке бумажки с волосами милых ушедших. Припрятала гюдальше, вдруг вспомнив тяжелое, костяной футлярчик для зубочистки. Разыскивала и все не могла найти рамочку какую-то.

Все эти старые вещицы разговаривали на задумчивом языке своем с тетушкой Анной Михайловной, самой молодой среди них и последней. Изо всех вещей она любила, пожалуй, больше всего широкое красное кресло, обитое штофом, с торчащей из мочалы пружиной. На нем была выкормлена тетушка и все девять ее покойных сестер.

"Вот и пришло испытание, - думала Анна Михайловна, садясь в кресло, хватит ли сил направить на путь истинный таких ветрогонов? Настенька, та, чай, попроще, - жила в темноте, полюбила, и раскрылась душа. Богатых поклонников побросала, продала имущество, значит полюбила. А вот Николенька - это козырь. Денег ни гроша, а шампанское в буфет - пить. Попробуй-ка такого приучить к работе. Скажет, - не хочу, подай птичьего молока. С нашим батюшкой нужно его свести, пусть побеседуют. Большая сила у отца Ивана. И не откладывать, а, как приедут, - сразу же и позвать отца Ивана".

Волнуясь, тетушка не могла усидеть на месте и вышла в коридор, где было прохладнее.

Там под потолком горела привернутая лампа в железном круге. Из полуотворенной двери слышен был храп Африкана Ильича, такой густой, точно в носу спящего сидел шмель. На сундуке, уронив худенькую руку, спала, оголив колени, любимица тетушки - темноглазая Машутка.

- Ишь разметалась как, - прошептала тетушка, наклоняясь над смуглым ее личиком, и поправила сползшее одеяло из лоскутков. На щеки девушки легла тень от ресниц, детский рот ее был полуоткрыт. - Красавица-то какая, господь с тобой... - Тетушка задумалась. И вдруг ноги ее подогнулись от страха. "Ну нет, - подумала она и потрясла головой в темноту коридора, - в обиду не дам..."

Наверху по пшенице бегали мыши. Хотелось чайку. А рассвет еще только брезжил. Тетушка вернулась к себе и закурила папиросочку, все думая, часто моргая глазами.

Настал тяжелый день. Посланная для наблюдения на крышу, Машутка кричала оттуда, что - "никово-шеньки не едет, окромя дедушки Федора, и пегая корова сзади привязана".

К полднику Африкан Ильич пришел заспанный и злой; прихлебывая чай, вздыхал и курил вертуны, сидя боком на стуле.

- Дарья! - позвал он наконец...

- Дарьюшка в погребице, я сама пойду распоряжусь.

- Насчет чего распорядитесь? Ведь вы не знаете, насчет чего распорядиться, ваше превосходительство.

-
страница 61
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)