тусклая, вечная полоса заката. Холмики, кресты, холмики и вдруг яма. Ноги скользят, сыплются комья. Нужно прильнуть к земле, чтобы не скатиться. Там, на дне ямы, лежит усатый огромный человек. "Алешенька, - зовет генеральша, - я тебя все-таки нашла. Холодно тебе одному? Что ты какой мерзлый". Кругом нет ничего, нечем согреться, все мокрое, все холодное. А прыгнуть туда, прильнуть - страшно. Тогда вкрадчивым сладким голосом начинает она вспоминать прежние ласки, обольщает его, щурится. И вдруг из-под генерала заструился дымок и вылизнули красные, огненные язычки... Генерал розовеет, скрещенные руки его трепещут... Он шевелится на огне, хочет разлепить глаза, привстать... "Ведь это муки адские", - думает генеральша. И силится оторваться от злого видения, и не может. Генерал подплясывает на пламени, раскрывает глаза. "Алешенька, - шепчет она, - взгляни на меня, мучаюсь". Он глядит на нее и не видит. И чувствует она - нет той силы, какая могла бы соединить их глаза... Уже вся яма в огне, по всему полю танцует огонь, не жаркий, ледяной. И в глубокую яму к веселому генералу стремительно сходит тень... Это та, другая, Вера...

Мечется генеральша на постели, вскрикивает.

- Что, матушка, благодетельница, или головка болит? - медовым голоском спрашивает Павлина.

- Боюсь я смерти, Павлина! Боже мой, как боюсь! Ведь потом будут только муки, муки, муки!.. Нам раз дано жить, насладиться. А потом темнота, холод, ужас!..

У Павлины из головы не шел недавний разговор с генеральшей, которая все повторяла в исступлении и бреду о том, как она ослепит золотом и кокетством какого-то нечеловеческой красоты желтого кирасира и предастся с ним таким излишествам, что Алексею Алексеевичу станет тошно на том свете. Даже сейчас, истерзанная неудачей с сокровищами Мазепы, не отказалась Степанида Ивановна от мысли - отомстить. Она судорожно цеплялась за уходящие часы жизни, ее беспокойство и муки возрастали.

Павлина узнала, что найденная в пещере жемчужина одна стоит много тысяч, и, вынимая ночью для генеральши драгоценности из ларца, прикинула и ахнула: если продать все эта броши, серьги и браслеты да прибавить к ним червонцы на дне ларца - навек можно стать богатейшей барыней.., А попадет все это какому-нибудь пьянице офицеру.

Всю ночь проворочалась Павлина на лежанке и утром подъехала к Афанасию, пившему в столовой кофе. (Генеральша просыпалась только вечером, и Весь день прислуга в доме делала, что хотела.)

Павлина стала за его стулом, вытерла губы и сказала умильно:

- Счастья твоего желаю, Афанасьюшка, бездольные мы с тобой, безродные... Умрет наша благодетельница - куда пойдем?

- Не знаю, как ты, баба, - сказал Афанасий, закуривая генеральскую сигару и развалясь, - я ничего себе живу, хорошо. А старуха умрет - открою трактир при монастыре. Ты же пошла от меня прочь, видишь, я сигару курю.

- Да я уйду, Афанасьюшка, уйду, коли гонишь. А быть бы тебе барином, не то что в трактире тарелки мыть. В двести тысяч могла бы тебя произвести.

Афанасий посмотрел на Павлину. "Ох, рожа хитрущая у бабы, ну и рожа!" - Рассказывай, слушаю.

- У благодетельницы нашей деньгами и брошками акурат эта сумма лежит. Без меня не видать тебе ломаного пятака. Женись на мне - счастье найдешь, не хочешь - другого отыщу... Вашего брата много туг бегает, - давеча приказчик ко мне подъезжал.

- Ты не грабить ли задумала? Ой, донесу.

Но тут Павлина, присев рядышком, подробно и толково принялась рассказывать все, что надумала за эту ночь. Афанасий,
страница 289
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)