кружев, лежавших в ящиках огромных комодов. Николай Николаевич бродил без определенного занятия по комнатам, курил, глядел в окошки или свистал, заложив пальцы в кармашки полосатого коричневого жилета. Илья Леодпъевич уходил соснуть. Затем пили чай. Затем сидели в сумерках, - любимый час Ильи Леонтьевича, когда он, понюхивая табачок, заводил обычно длинную беседу о предметах высоких и отвлеченных. Затем - ужинали и расходились по своим комнатам до следующего утра.

Днем и ночью шумел дождь в водосточных трубах. Николай Николаевич бродил по дому, поглядывал на углы, где висела паутина. Такого уныния он еще не испытывал в жизни. В ожесточенной душе его зрело отчаяние.

- Коленька, может быть, ты почитать что-нибудь хочешь? Вот, я взяла у папы "Вестник Европы", - сказала Сонечка, с тревогой всматриваясь в бледное р сумерках лицо мужа, сидевшего у стола перед недопитым стаканом чая.

- Уволь, пожалуйста, от твоего чтения, - сказал Николай Николаевич. Твой отец очень странный человек, я нахожу. Да, да, очень странный.

Сонечка положила книгу, села у стола.

- Что случилось, Коленька?

- В том-то и дело, что здесь ровно ничего не случается.

Голос его как-то даже особенно зазвенел. Николай Николаевич взял со стола книгу, раскрыл, закрыл.

- Прислал "Вестник Европы"... Ха, ха... Может быть, мне также четьи минеи надо читать? Я совершенно серьезно начинаю подумывать, не заняться ли искусственным выведением цыплят или, например, поступить в сельские учителя... Из меня бы вышел достойный местный деятель...

Николай Николаевич швырнул "Вестник Европы" под диван, отошел к окну и, сунув пальцы в карманы жилета, засвистел мотивчик:

Папиросочка, мой друг,

Ты меня пленяешь,

Сон навеваешь,

Люблю тебя всей душой,

Всей душой, да.

После того как песенка о папиросочке была спета, Сонечка сказала чуть слышно:

- Я давно заметила, что ты сердишься на папу... Я не знаю, что у вас произошло... Но я знаю - папа нам хочет только добра...

- Папа хочет! - воскликнул Николай Николаевич, с яростью оборачиваясь. - Папа хочет, чтобы я выучился доить коров и так далее. Да-с, это он мне сам вчера заявил в виде аллегории. Папа хочет сделать из меня высокоморального человека, второго Франциска Ассизского... А денег нам на поездку в Париж давать не хочет!..

- Коля!

- Что Коля? От этих - двадцать четыре часа в сутки - разговоров под дождик о душе и всемирной любви меня тошнит и рвет...

Николай Николаевич выпуклыми глазами уставился на Сонечку, - под его взглядом ей стало холодно спине, упало сердце.

- Я раздражен, да-с. Мало того, - я в крайнем возмущении. Только скупые старики и старые, истерические бабы могут разглагольствовать о величии души, о любви в шалашах, о разных Эдипах и прочей омерзительной гадости... Но ты - моя жена, ты не должна способствовать этому жалкому надувательству... Ты должна понять, что я светский человек, а не пастух... Я хочу жить, а не торчать целые дни носом в мокрых окошках... Нам нужны деньги... Мы должны успеть к началу сезона быть в Париже... У меня есть план страшно выиграть в Энгиен в рулетку... В декабре мы должны вернуться в Петербург... Но всяком случае - я должен, я это сделаю, черт возьми!

Он повернулся на каблуках, фыркнул носом и выбежал из столовой. Сонечка осталась сидеть у стола, опустив на кулачок голову. Ею овладело оцепенение, истинная грусть. Твердо и ясно проговорила она те слова, о которых раньше боялась и думать:

- Не любит меня, никогда не любил.
страница 274
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)