с женщиной и, сердясь на свою непредприимчивость, придумывал, что бы такое ей сказать, чтобы разрушить странную эту, какую-то необычайно простую действительность.

- Почему ты меня не поцелуешь? - сказал он томно и подумал: "Пахнет молоком и чем-то съестным, не то печеным".

- Чего? - совсем уже весело спросила Марина и, закрыв рот ладонью, проговорила, вся трясясь от веселости: - Что это вы, барин, ко мне пришли... ну и барин!

Затем, не выдержав, она стала смеяться так, что затряслась и заскрипела кровать.

Смольков рассердился: страсть его уменьшалась с каждой секундой; он засопел, хотел выругать глупую бабу, но живот его сам по себе начал подпрыгивать, и Николай Николаевич визгливо захохотал.

- Дура, вот дура!

- Я думала, он насчет молока, а он - вон зачем явился, - плача от смеха, говорила Марина.

Николай Николаевич начал уже чувствовать к ней что-то вроде родственного добродушия и, придвинувшись ближе, ударил ее по спине. Она пхнула его под бок. Оба они покатывались со смеху, Неизвестно, долго ли бы продолжалась эта игра, но вдруг в светлом четырехугольнике двери появился Афанасий.

- Беда, барин, - проговорил он испуганной скороговоркой, - девки к нам ребят подослали... Бросайте бабу, бегимте...

Действительно, на улице были уже слышны голоса, шепот. Ударили в ворота... Николай Николаевич выбежал на двор. Через ворота, через плетень лезли парни. Николай Николаевич завизжал и пустился бежать по задам, через канавы и плетни... За ним молча, рысью летел Афанасий. А сзади, топая сапожищами, неслись парни, вскрикивая дикими голосами так страшно, что волосы у Николая Николаевича стояли дыбом...

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Утром, в темной каморке за лестницей, на лежанке сидели Афанасий с Павлиной и не то чтобы разговаривали, но кряхтели больше да почесывались.

Перед ними на столе, за ветхостью отнесенном из парадных комнат в лакейскую, попискивал последнюю песню самовар, в топленом молоке плавала деревянная ложка... Особенно вздыхал и почесывался Афанасий, с утра сегодня бегавший два раза в село и на Свиные Овражки. Павлина, умильно на него поглядывая, благообразно икала после чаепития, крестила рот. Конечно, Павлина могла бы и не икать, но делала это, чтобы показать, как она вот и сыта и довольна, - а когда человек сыт и доволен, не грех ему и побаловаться.

- Полно, сокол, вздыхать, - говорила Павлина, - не ропщи, тепло тебе и сытно, куда же еще больше? А что грехов полон рот, так на том свете все равно простят, - мы неученые.

- Ерунду ты, баба, мелешь, - отвечал ей Афанасий, - отроду тебе ходить в лаптях, а мы в шевровых башмачках ходим... Скажи вот лучше, что делать? Генеральша-то наша совсем сбесилась: копайте, говорит, дальше, ничего я знать не хочу...

- Петухов купил?

- Десять рублей выдала, птиц двенадцать штук купил. Только, по-моему, петухи в этом деле ни к селу ни к городу. Что за глупость - петух! Петух обыкновенная птица, цыпленок. Эх, дура ты, баба.

- Без петуха шагу нельзя ступить, - ты, сокол, умен, да мало понимаешь...

- Ох, а ты много знаешь!

- Как мне не знать, - наши монастырские, чай, три года в этом месте копали, да бросили, - взяться не умели...

- А ты умеешь?

Павлина опустила глаза, поджала губы, степенно вздохнула. Афанасий поглядел на нее, подумал: "Шельма баба".

- Генеральша что теперь делает? Надо бы уж ехать, - сказал он.

- Генеральша письмо читают.

Афанасий потянулся, лениво спрыгнул с лежанки.

- Вот что я тебе скажу, а ты помни:
страница 257
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)