племянника еще пущую тоску, к Баклушиным постучался отец Нил.

Отец Нил сел в столовой у стены, подобрал под стул серые от пыли ноги, вытер платком лицо, на котором совсем ввалились почерневшие глазницы, увеличив и без того обезумевшие глаза, и вдруг спросил со злобой:

- Теперь успокоились, привели его в свою веру?..

- Ах, оставьте меня, отец Нил, - сказала Анфиса Петровна, хрустнув пальцами, - я ничего не знаю и весь этот ужас и унижение едва ли переживу.

- Вот я на вас жалобу напишу, разбойники; спалить вас вместе с монастырем мало! - крикнул Сергей Алексеевич из кабинета.

- Я принес утешение, а вы полны злобы, - молвил Нил и, тотчас вскочив, стал расстегивать на груди подрясник. - Нечестивые помыслы нужно палить, юноша, а не монастырь... Выжечь все желания, оставив единую мысль о смерти. О смерти думайте, Анфиса Петровна, а не о похоти на старости лет; вот так, вот, как я...

И Нил распахнул подрясник на голой груди, где, среди ссадин, кровоподтеков и гнойников, болтались острые вериги...

Анфиса Петровна приложила пальцы к вискам и отошла к окошку. Сергей Алексеевич слез с кровати, морщась выглянул из кабинета на Нила и опять лег.

- Вот, - продолжал Нил, ударив по веригам, - это есть православие, ну-ка, попытайтесь...

- Прикройте, Нил, - перебила Анфиса Петровна, - это больно и только, вы сами себя обманываете... Да, сознаюсь, по слабости, и я захотела для себя ничтожного счастья, а вышло смешно, гадко и глупо... Перед вами и Сергеем повторяю: я полюбила... Вы довольны... за этим только ведь пришли... Вот глупая старуха перед вами и кается... А жить, Нил, нечем...

- Как нечем, а бог! - закричал Нил. - Ах вы, нытики, гнилые затычки. Через вас православная вера погибает... Я теперь по базарам пойду, при всех себя истязать буду, восстановлю истинную веру... Весь народ подниму, а вас на суд... Для этого и пришел, чтобы проклясть... Меня не обманешь, знаю, в чьем обличье дьявол...

Нил поднял руку, да так и остался... Анфиса Петровна, обернувшись к окну, побелела и прислонилась к стенке...

За окном по дворику шел Андрей, в порванной одежде, без шапки и босой. Ни на кого не глядя, распахнул Андрей дверь, подступил к Анфисе Петровне, опустился на колени и медленно поклонился ей до земли...

А тетушка, прижимая затылок к стене, вытянулась и закаменела, закрыв глаза. Андрей так же молча вышел и пропал за кустами, и Нил, весь даже передергиваясь, прошептал:

- А передо мною, гордец, не согнул спины... Нет, поклонишься и мне; я покажу...

Но Анфиса Петровна не слушала уже монаха... Так стало ей тошно, что едва добрела до спальни, заперлась, легла лицом к стене и представилась себе совсем маленькой и одинокой...

Этим поклоном Андрей словно украл ее гнев; теперь некому было прощать, не о чем тревожиться, не осталось ни надежд, ни радости, одна усталость... "Так с покойниками прощаются, - думала Анфиса Петровна. - А ведь страшно умереть, будто уйти в потемки... Затомишься, задохнешься, и все... Или в пруд бы упасть, около старых ветел, - отнесет тебя темная вода к плотине, изотрет об коряги, объедят раки тело..."

И наутро объявила Анфиса Петровна племяннику, что больше она никому, даже себе, не нужна и едет в Тулу.

Сергей Алексеевич уговаривал тетку, прикидывался маленьким, обещаний надавал, но Анфиса Петровна собрала чемодан с ненужными теперь книгами, походила по дому, воркуя и трогая вещи, потом села в плетушку, сказала:

- А ты, Сережа, в юнкерское училище еще можешь поступить, -
страница 198
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)