потрогал сердце, нахмурился...

"Так нельзя, проиграю. - Он лениво опустил веки, поднялся еще на один пролет и нажал ручку тяжелой двери. - Ужели удача? Да, иначе быть не может, иначе..."

В длинном и низком зале спортивного клуба, громко разговаривая, ходили молодые люди в черных визитках, в студенческих сюртуках, в гимнастических фуфайках. Из конца в конец шнырял короткий и крючконосый барон Зелькен, блестя глазами подагрика и пломбами зубов. Все, и особенно Зелькен, были взволнованы: сегодня на пари в тридцать пять тысяч состязались князь Назаров и Сивачев.

Князь был богат; отец его, суконный фабрикант, купил в свое время в Италии титул и завещал сыну раз и навсегда показать, какие такие есть на свете князья Назаровы. Александр Сивачев жил, как уверяли друзья, "на проценты со своих долгов". Сегодняшнее пари было решающим для него: выигрывая его, он выигрывал жизнь. Проигрыш - гибель.

Князь, одетый в клетчатое, просторное, как мешок, платье, долговязый, с оттянутым подбородком, стоял поодаль у стены и лениво переминался, стараясь гримасами показать двум своим постоянным льстецам, Жоржу и Шурке, что они такие же свиньи, как и все люди вообще.

- В сущности это почти дуэль, - сказал Жорж.

- А не хотел бы я быть на месте Сивачева, - сказал Шурка.

- Он сам виноват, таких учат, - брезгливо ответил князь. На щеках у него выступили красные пятна, глаза забегали: в зал вошел Сивачев. Он извинился за опоздание и с улыбкой поклонился князю; тот торопливо ответил и, будто застыдясь торопливости, строптиво вздернул голову.

- Начинайте, начинайте, - заторопили все.

В конце залы на окованном и подбитом железом щите укреплена была мишень, отступя десять шагов, протянули на столбиках пеструю веревку; за зеленым столом сели судьи; барон, свернув жребии, тряс их в котиковой шапке.

- Господа участники, - сказал он взволнованно, - правила состязания следующие...

2

Год тому назад князь Назаров, сидя на Крестовском в кафешантане за бутылкой шампанского, отчаянно скучал. Постоянные компаньоны его, Жорж и Шурка, отсутствовали, женщины надоели, все насквозь было известно. Грызя миндаль, морща кислое лицо, он разглядывал безголосую "этуаль", прельстительно вертевшую подолом среди цветов на эстраде... "Стерва, думал он, - раздеть ее в кабинете, да и вымазать горчицей, только и стоит".

Скверное настроение князя Назарова усугублялось еще и тем, что наверху, над столиком, где он сидел, за окном кабинета слышалось цыганское пение и порою такой громкий, раскатистый, веселый хохот, что князь невольно косился на плотно занавешенное окно. "Хамы, - думал он, - вот хамье..." Наконец он подозвал лакея и спросил:

- Кто там шумит?..

- А это, ваше сиятельство, господин Сивачев третий день бушуют и хор задерживают. Даже кровать приказали поставить. Ничего с ним не можем поделать...

- Какой Сивачев?.. Синий кирасир?..

- Так точно, ваше сиятельство...

Этот синий кирасир, Сивачев, не давал покою князю Назарову; он был адски шикарен, красив и, как никто, имел успех у женщин. Где бы князь ни появлялся - в кабаке, на скачках, в балете, на Морской в час гулянья, на Стрелке, - всюду поперек горла становился ему синий кирасир. За плечами его клубилась скандальная слава отчаянного кутилы, беззаботного игрока и обольстителя женщин... Все бы на свете отдал Назаров, чтобы так же, как этот наглец, проматывающий последние деньги, пройтись по крепкому морозу в распахнутой бобровой шинели, нагло звякая шпорами, небрежной улыбкой
страница 159
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)