вслушивался внимательно, и костлявое, с пушком на щеках, худое лицо его стало необычайно серьезно. Сашка же безмерно ржал, сидя на табуретке.

- Восемь ведь лет птицей пролетели, - продолжал дьяк, - как дал я тогда дочери моей Аннушке две сотни рублей и в столицу отправил. Пустяки сказать - столица. Не то что наша Утёвка... Утёвка, - презрительно сказал дьяк, - тысяча двести дворов и один храм божий. Лаптем щи хлебают... Здесь дочь моя нежное свое воспитание получила, да не с вами ей жить пришлось: не к тому рождена, душа у ней высокая... В столице ее, как дочь родную, встретили. У самого Мейергольда училась...

- У кого? - переспросил Сашка.

- Мейергольд - полный генерал... Поутру его государь император призывает: "Развесели, говорит, генерал, столицу и весь русский народ". "Слушаюсь, ваше величество", - отвечает генерал, - кинется в сани - и марш по театрам. А в театре все как есть представят - Бову королевича, пожар Москвы... Вот что за человек. Аннушке моей бумагу выдал - во всех городах играть - и фамилию переменил: теперь Аннушка не Перегноева, значит, а Волгина-Мирова... Поняли? Эх, юнкера!..

Тут дьяк, вынув красный платок, вытер глаза:

- Восемь ведь лет не видел дочку... А бывало, гладишь светлые ее волосики, а она глазки поднимет, спросит: "Вы что, папенька, или о маменьке вспомнили?" Ручки на коленях сложит, аккуратненькая такая, чистый ангел.

Дьяк не смог продолжать и полез за прилавок к Шавердову, который спросил тихо:

- Что же, Матвей Паисыч, замуж они, что ли, выходят?

- Нет же, - завопил дьяк, - в том-то и дело, что не выходит. А такая штука, что я, как Давид, скакать должен и петь. А я плачу потому, что как же я со своим образом ей на глаза покажусь?

Образ у дьяка был действительно несуразный: серая его бороденка косицами росла на впалых щеках, бугром поднимались красные скулы, из-за которых выглядывали мигалки, нос же был морщинистый, как коровья сиська.

- Так они сюда приезжают? - спросил Шавердов и, оглянувшись на Сашку, нахмурился.

- Я ничего не говорил, ничего не говорил, - забормотал дьяк испуганно и вдруг, увидев Сашку на табуретке, нагнулся к нему. Сашка забегал глазами и усмехнулся, ощерив гнилые зубы.

- Смотри ты у меня, - сказал дьяк, едва не колотя попадьина сына по носу пальцем, - ты меня не знаешь, Сашка, я тебе голову сверну, гад навозный.

- Нашелся один такой, - сказал Сашка весело. У дьяка задрожали колени.

- Ты за ним пригляди, - обернулся он к Шавердову, - как же можно его Аннушке на глаза показать. Ах, боже мой, что за люди... Ведь у ней душа нежная. А я вдруг ее и ввергну в этакую пакость.

- Да, - сказал Сашка, - они теперь барышня, от нас нос воротят, а когда-то вместе купались.

- Сашка, - визгливо закричал дьяк и стукнул кулаком по прилавку, - я тебе сам в руки дался... Аннушка моя завтра приезжает... Дьяк, дьяк, заткнись-Забудь это, Сашка. Что за язык мой окаянный... Все я наврал... Никто не приезжает, и дочери у меня никакой нет... Она да - в Утёвку... Вот ваша Утёвка... тьфу.

В безмерном волнении дьяк заметался и, бормоча, поспешно вышел на улицу, где ветер подхватил сивые его волосы и бросил на глаза.

3

Как только вышел дьяк, Сашка перегнулся через прилавок и прошептал:

- Друг, я слышал, что она конфетка. Ах, друг, вот радость... актерки, знаешь, такие добрые, а во-вторых, я ей вроде начальства: она - дьякова дочь, а у меня дядя благочинный.

Шавердов молча поглядел на Сашку, замкнул кассу и пошел к внутренней дверце,
страница 145
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)