веселые слезы, услышит старикашка...

- Катенька, не мучай, - молил я, - минуты дороги...

Катенька сжала мою руку и, соскочив с крыльца на дворик, подбежала к крытому тарантасу, стоящему под соломенным навесом. Смеясь, приподняла она платье и прыгнула в тарантас, преследуемая мной.

Внутри тарантаса пахло кожей и пылью, и мы могли целоваться, не видимые никем.

Катенька дергала меня за усы, щекотала, возилась, как котенок, и, сидя на коленях, говорила всякий вздор.

Но вдруг за воротами послышался топот и громкий голос коменданта:

- Где он? Я не посмотрю на чины... Эй, дураки, чего смотрите, ищите их...

Катенька закрыла мне рот рукой, смотря в окошко тарантаса, я же взялся за эфес шпаги, готовый на все.

По дому, в сенях и на дворе ходили инвалиды, освещая фонарями все углы; комендант же топал ногами и махал обнаженной шпагой.

Пробегая мимо тарантаса, он остановился и, подумав, открыл дверцу.

- А, - воскликнул он, - нашел, вяжи их!

И направил на меня шпагу; я же, быстро вынув свою, скрестил клинки и, вышибив оружие из рук коменданта, кольнул его в плечо.

Комендант охнул и сел на землю, а я, подняв пистолет, приказал инвалидам:

- Ни с места, я ваш начальник!

Инвалиды отдали честь, стоя с фонарями; комендант же сказал:

- Вор, бери мою жену, вези куда хочешь! И вдруг закричал в ярости:

- Запрягайте лошадей в тарантас, везите их к черту!

И, разорвав на груди кафтан, зарыдал... Так я обрел себе верную жену, а впоследствии сделался счастливым отцом четырех малюток.

РОДНЫЕ МЕСТА

1

В винной лавке за стойкою Коля Шавердов грыз каленые подсолнухи и тоскливо слушал, как Сашка, сидя против него на табуретке, докладывал, в третий раз сегодня, наблюдения свои над дьяком Матвеем Паисычем, бегавшим, по словам Сашки, в "страчном" виде по огороду.

У Сашки было круглое и белое, с лисьим подбородком лицо, томные глаза и гнилые зубы. Был он вдовой попадьи Марьи сыном.

Но, несмотря на такое отличие от серого народа, все на селе звали его просто Сашкой, потому что, выгнанный из духовного училища, вернулся он лодырем в село раз и навсегда и был бит попадьей Марьей при помощи уполовной ложки на смех соседям, смотревшим в окно.

А спустя недельку побили его и парни за двухорловый пятак в орляночной игре и наказали близко не подходить к девкам, до которых Сашка был великий охотник. Шавердов же, как старинный друг, не то что любил Сашку, а просто выдавал ему из бакалейной их - шавердовской - лавочки десяток папирос в день и терпеливо слушал вранье.

- Я тебе говорю, - рассказывал Сашка, - непременно он выиграл по билету, мне почтмейстер к нему из Петербурга письмо показывал; попусту так не стал бы летать по огороду; знаешь, так и кидается, бормочет: "Эх, говорит, окаянные, очки завалились - я бы всем это письмо прочел: выкусь-ка, говорит, получи такое письмо. Ах, говорит, что мне огород, потопчу его весь, - мне все равно..." Потом присел, да как захохочет и рыжими сапожищами пошел капусту топтать... Я, знаешь, за плетнем стою и говорю ему: "Здравствуйте, Матвей Паисыч. Что вы, говорю, так летаете, или в церковных суммах какой недочет вышел?" Подпустил, знаешь, ему шпильку, а он ко мне кинулся, плетень ухватил, трясет: "Я, говорит, в горнице сидеть не могу, у меня от радости одышка нутро завалила". И вижу я, лезет целоваться; я, знаешь, плюнул в него и ушел. Противный такой...

- Ну, впрочем, ты не плюнул, - сказал Коля Шавердов.

- Ей-богу, плюнул. Что же ты мне не веришь?
страница 143
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)