Леонтьевич, сидя в конце длинного стола, пьют чай и помалкивают. Тонким уютным голоском поет самовар, - прижился к дому. Большие окна столовой запушены снегом.

- Сегодня опять письмо от Сережи получила, - говорит Ольга Леонтьевна, - прочесть?

- Прочти, Оленька.

Ольга Леонтьевна вполголоса читает:

"Вчера вернулся в Каир. Видел старичка сфинкса, лазил на пирамиды. (Петр Леонтьевич начал постукивать ногой, Ольга Леонтьевна взглянула на него, - он перестал стучать.) Пришла мне в голову блестящая идея, милая тетя: решил я здесь купить мумию, дешевка, рублей за пятнадцать. На спине где-нибудь у нее еыпилю кусочек и спрячу его. Мумию запакую и - в Россию. В нашем лесу, - помнишь, в том месте, где, говорят, был скит, - закопаю этого фараона, посыплю сверху фосфором. Пущу слух: что, мол, в скиту могила по ночам светится. Народ - валом. Монаха туда нужно какого-нибудь заманить оборотистого. - Копайте. Раскопают - мощи. Пожалуйте, - продаю место с могилами, с мощами, с подъездной дорогой. Купят. Гостиницу построят. Государю императору пошлют телеграмму. А тут-то я кусочек и представлю: извините,, это мой собственный фараон, вот кусочек из спины, - счетик из магазина. Стами тысячами не отделаются от меня монахи. Вот, милая тетя, что значит - африканское небо, - боюсь, что стану финансовым гением или женюсь на негритянке. Одновременно с этим пишу дяде Мише, - деньги у меня на исходе".

- Нехорошо, - после молчания сказал Петр Леонтьевич, - нехорошо и егозливо. Всегда он был безбожником, а теперь и кощунствует. Напиши ему, чтобы он больше нам не писал про фараонов.

Однажды в сумерки в Репьевку приехал нарочный, налымовский работник, привез Ольге Леонтьевне странное письмо. Каракулями в нем было нацарапано: "Приезжайте, Михаиле Михайловичу вовсе плохо, -хочет вас видеть".

Налымовский работник сказал, что действительно барин - плох, письмо же это писала Клеопатра, девка, - никакими силами барин ее выгнать из усадьбы не мог, потом привык, ныне она за ним ходит.

Ольга Леонтьевна немедленно собралась и в крытом возке поехала в Налымове по большим снегам, по мертвой равнине, озаренной ледяной и тусклой, в трех радужных кольцах, луной.

В полночь возок остановился у налымовского крыльца. Окна в столовой были слабо освещены. Брехали собаки.

В сенях Ольгу Леонтьевну встретила высокая тощая женщина в черной шали, поклонилась по-бабьи. Из дверей зарычала белая борзая сука.

- Что с ним? Плох? - спросила Ольга Леонтьевна, выпутываясь из трех шуб. - А вы кто такая? Клеопатра, что ли? Ведите меня к нему.

Клеопатра пошла впереди, отворяя и придерживая двери. Сука рычала из темноты. У дверей в столовую Клеопатра сказала шепотом:

- Сюда пожалуйте, они ждут.

У круглого стола, покрытого залитой пятнами, смятой скатертью, под висячей лампой увидела Ольга Леонтьевна Мишуку. Он был страшен, - распух до нечеловеческого вида. Облезлый череп его был исцарапан, желтые, словно налитые маслом, щеки закрывали глаза, еле видны сопящие ноздри.

Под локтями и сзади, придерживая затылок, привинчены были к креслу деревянные бруски, - на них, опустив опухшие кисти рук, висел он огромной тушей. Дышал тяжко, с хрипом.

Из студенистых щек устремились на Ольгу Леонтьевну зеленые его глазки. Она в великом страхе подбежала:

- Мишенька! Что с тобой? До чего ты себя довел!

- Сестрица, - с трудом проговорил Мишука, - спасибо, - и стал глотать воздух. - Все сижу, лежать не могу, водянка.

- Гниет у них в груди, - сказала
страница 116
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)