сонные веки. При раскатах грома она оборачивалась к окну и рычала. Мишука поглаживал ее голову и думал о происшествиях вчерашнего дня.

Только теперь, в эти дождливые сумерки, додумался он до того, что вчера произошел с ним жестокий афронт, что над ним насмеялись, потом его отвергли, потом его побили, потом напугали, - грозили застрелить.

Мишука даже зарычал, все это ясно себе пред-* ставив:

- Не уважать меня, Налымова... Меня бить по щеке... Меня, Михала Михалыча Налымова, - оскорбить... Захочу - губернию переверну... А меня они... Меня - эти...

Он спихнул собаку с колен. Снежка слабо визгнула, полезла под диван и там стала вылизываться, щелкать зубами блох. Мишука сидел, раздвинув ноги, глядя перед собою на неясные пятна портретов. Необходимо было что-то сделать: гнев подпирал под самую душу. Мишука стал было думать, как изорвет платье на Вере, как измочалит нагайкой Сережку, - но эти представления не облегчили его...

Он тяжело поднялся с дивана и зашагал по кабинету. "Ага, пренебрегаете, ну, хорошо... - Он взял пресс-папье и расшиб его о паркет. Ну и пренебрегайте". Гулкий стук прокатился по пустынному дому. Мишука стоял и слушал, - все было тихо. Он взял со стола переплетенную за пять лет сельскохозяйственную газету, - волюм пуда в два весом, - и тоже швырнул его на пол. Опять прокатился стук по дому, и - снова тихо, - никто не отозвался.

"Мерзавцы, никому дела нет до барина... Только бы воровать. Только деньги с барина тащить", - подумал Мишука и вдруг с омерзением вспомнил давешнюю возню в мезонине.

- Твари, - уже совсем зарычал он, - я вам покажу, как на меня верхом садиться!.. Ванюшка!

Мишука пошел по темной комнате к лакейской и закричал:

- Ванюшка, беги на конюшню, скажи - барин приказал запрячь две телеги, живо... Да позови мне приказчика... Живо, сукин сын!..

Дождь хлестал в нарочно настежь раскрытые окна мезонина, где девушки, растрепанные и растерзанные, всхлипывая, завязывали в узлы платьишки, бельишко, разные грошовые подарки. Дуня уже сидела внизу, на телеге под попоной, со зла - молчала. Промокшие рабочие ходили с фонарями, посмеивались. Дождь шибко шумел в тополях, наплюхал большие лужи. Сбежала с крыльца Марья, вспухшая от слез, - поскользнулась, и узел ее шлепнулся в лужу, - заржали рабочие, Марья завыла и полезла на телегу. В доме на мезониниой лестнице Мишука кричал, щелкая арапником по голенищу:

- Вон, грязные девки, вон!

Кубарем, с вытаращенными глазами, скатились вниз Фимка и Бронька, Мишука для смеха подстегнул их по задам.

- Батюшки! Убивают! - заорали Фимка и Бронька и заметались по лужам между телегами. Их посадили, прикрыли рогожей. Мишука кричал:

- Коленкой ее, коленкой поддавай ворону! Приказчик и Ванюшка вывели, наконец, Клеопатру.

Она отбивалась, кусала руки, выворачивалась, дикая, как ведьма.

- Врешь, - хрипло сказала она Мишуке и ощерилась, - не прогонишь, не уйду, я тебе не собака...

Наконец Клеопатру усадили. Возы тронулись. Рабочие, громко смеясь, раскачивая над травой фонари, ушли к людской, пропали за отвесной завесой дождя. Мишука, удовлетворенный, наконец, за эти два дня, отомщенный за все обиды, ушел в дом.

Никто, даже конюх, сидевший на переднем возу, не видел, как на повороте сплошь залитой водою дороги Клеопатра соскочила с задней телеги и скрылась за кустами в саду.

7

Петр Леонтьевич вошел в комнату мальчиков, которая называлась так по старой памяти. Комната была, как и все комнаты в репьевском доме, высокая,
страница 107
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)