холоп.

Налымовский кучер собрался ответить садовнику, но в это время к сидящим подошел Мишука.

- Запрягать! - крикнул он и уставился выпученными глазами на садовника и умильную скотницу. - Чего расселись, не видите, кто перед вами стоит?

Скотница поднялась. Садовник, сидя, свертывал папироску, закурил, осветил сернячком черную бороду.

- Я что тебе сказал, встать! - крикнул Мишука.

- Полегче, барин. Не на своем дворе.

Мишука фыркнул носом и повернулся к скотнице:

- Баба, ты кто такова?

- Мы скотницы, барин.

- Вот тебе, дура, три рубля. Отрежь у коров сиськи. Я завтра тебе еще три рубля подарю. Поняла?.

- Что вы, батюшка, у коров сиськи резать!

- Я говорю - режь. Вот тебе еще полтинник.

- Нате ваши деньги... Грех, прости господи. Лошадей подали. Мишука влез в коляску, плюнул на репьевскую землю и уехал - залился малиновым налымовским колокольцем.

В репьевском дому все уже легли спать, только у Петра Леонтьевича еще теплился свет в окошке.

Каждый вечер, перед тем как помолиться на сон грядущий, Петр Леонтьевич заходил к сестре. Ольга Леонтьевна в это время либо сидела за приходо-расходными книгами, либо читала листок отрывного календаря, придумывая: что бы такое заказать на завтра вкусное?

Поцеловав руку сестре и дав ей свою руку для поцелуя, Петр Леонтьевич говорил неизменно:

- Не забудь, душа моя, помолиться.

Так было и сегодня. Петр Леонтьевич сказал Ольге Леонтьевне, поцеловав ей руку: "Не забудь, душа моя, помолиться" - и не спеша пошел в свою комнату, осторожно притворил дверь и вдруг увидел на белой печке таракана.

Петр Леонтьевич снял сапоги, осторожно и покряхтывая влез на лежанку и стал читать заговор. Таракан пошевелил, пошевелил усами и упал. Петр Леонтьевич сказал:

- Так-то.

И полез с лежанки. В это время вдалеке раздались два выстрела. Петр Леонтьевич открыл окно и стал слушать.

Долго после выстрела была тишина в саду, затем приблизились голоса мужской и женский.

- Милый, голубчик, что мне делать? Я не могу.

- Конечно, конечно, Верочка, ты права, ты совершенно права...

- Не сердись на меня, Никита...

- Я повторяю - ты совершенно права, иначе ты и не могла мне ответить.

- Покойной ночи, Никита.

- Спи спокойно, Верочка.

Хлопнула балконная дверь. Петр Леонтьевич некоторое время подмигивал в темное окошко. Затем за стеной послышались шаги, скрипнула кровать. Это вошла Вера и начала плакать, сначала неслышно, потом все громче. Сморкалась. Петр Леонтьевич накинул безрукавку и постучался в дверь к Верочке.

- Ну вот, ты и плачешь, - сказал он, садясь против нее и топая ногой.

- Дядя, уйдите.

- Уйти-то я уйду, а ты все-таки расскажи, отчего ты плачешь, - голова, что ли, болит?

- Да, болит.

- Кто стрелял-то?

- Сережа.

- В кого?

- В грачей.

- Ну-ну, Верочка, - Петр Леонтьевич положил ей руку на голову, - дитя милое?

- Что, дядя? - Вера сразу еще громче заплакала, легла лицом в подушку.

- Сережу очень любишь? - Да.

- Это я все устрою, - сказал Петр Леонтьевич задумчиво. - Ты, знаешь что? - ты ложись-ка спать, а я пойду к себе, да и подумаю. А утром пойдем с тобой гулять в рощу. Сядем на травку, ты поплачешь немножко, мы поговорим, и все устроится.

Петр Леонтьевич поцеловал Веру и, вернувшись к себе, стал перед киотом, где горели лампады и восковые свечи, и долго не мог собраться с мыслями - начать молиться: все улыбался в бороду.

6

Приехав с подвязанным колокольчиком на
страница 105
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)