Закричали грачи спросонок. Братья, смеясь, пошли к дому. В узком месте тропинки из акаций вышла навстречу Вера. Губы ее дрожали, пальцы на груди перебирали шаль.

- Простите меня, Никита, Сережа, - проговорила она, сдерживая короткие вздохи...

- Господь с тобой, Верочка, вот ерунда, иди спать, - проговорил Сергей и увидел ее огромные глаза, полные слез, и, чувствуя, что сейчас произойдет то, что не совсем было нужно, чтобы происходило, слегка, но твердо отстранил Веру, кивнул ей, блестя глазами, и ушел, посвистывая.

Никита задержался около Веры. Она медленно подняла на груди шаль и прикрыла ею низ лица и рот. Никита сказал:

- Он, кажется, умываться пошел, - весь ведь в саже.

Вера глядела на месяц, - глаза ее были печальные, такие чудесные, будь Никита не так робок, попросил бы позволения умереть сию минуту - такие любимые были глаза.

- Верочка, ты не думай, - Сережа тебя очень, очень любит, - проговорил он, запинаясь.

- Ну, хорошо... Пойдем домой, Никита, милый.

Мишука, ломая кусты, вылез из гущи сада и шел теперь по огородам и цветникам, перелезая через канавы и чертыхаясь.

Когда громыхнули вдали два выстрела, он сразу присел, бормоча:

- Афронт, афронт, - ух, пронеси, пресвятая богородица.

Но выстрелы не повторялись, погони не было слышно, и Мишука осмелел опять начал ругаться, ломал по пути ветки молодых яблонь. Наконец, выбравшись из чертовых канав, зашагал по травянистой поляне вдоль пруда. Здесь у воды паслась, позвякивая железными путами, сивая лошадь.

- Ага, ты вот чья, сволочь вонючая, - сказал Мишука, выставляя челюсть. Подскочил к лошади, закрутил ей хвост и со всей силой пихнул ее с берега в воду,

Лошадь, фыркая и щеря зубы, поплыла к тростнику. У Мишуки немного отлегло сердце, мысли прояснились, и вдруг, потерев нос, он сказал:

- Отниму лес. Довольно я вам спускал. Выдумали, - межа через Червивую балку, врешь - межа через Ореховый лог. Вот вам и репьевский лес - кукиш.

5

- Три раза в прошлый год в Москву ездили: есть у нас там такая Софья Ивановна, - говорил налымовский кучер, лежа в траве около конюшни и грызя соломинку. - Барышень нам поставляет. Намеднись всучила Селипатру - худущую девку, - зла, как дьявол, но барину угодила. Привезли ее на усадьбу, сию же минуту устроила скандал: весь бутор, платьишки, сундучишки других-то барышень из окошка как начала кидать... Барышни - ах, ах! - бегают по двору в одних рубашонках. Мы с барином животы надорвали.

- Татарин, прости господи, твой барин, - проговорила, сидя на траве около садовника, умильная скотница.

- Это он с жиру, - сказал садовник, - с жиру завсегда человек бесится по бабьей части. Я знал одного человека - с шестью бабами жил, и хороший был человек.

Скотница вздохнула, поправила платок на голове. На конюшне топали лошади, хрустели сеном. Налымовский кучер рассказывал:

- На прошлые именины гостей у нас два дня поили, которых поплоше носили на ледник опамятоваться. Что же барин наш выдумал: повел гостей к барышням. Гости, конечно, рассолодели, а барин шепчет мне: "Поди принеси с пасеки колоду с пчелами". Принесли колоду, просунули ее в окно. Пчелы, известно, греха не любят и принялись гостей в голые места чкалить, а гости все до одного голые. Вот мы с барином животы и надорвали.

Скотница плюнула.

Садовник сказал:

- Да. Наши господа - это господа: аккуратные, правильные, не безобразничают.

- Мелкопоместные.

- Ну что ж из того! А ты бы лучше молчал, чем барина своего срамить,
страница 104
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)