знамя вперед! – пошли голоса.

В это же время перед цепью солдат появился рослый, тонкий в талии, офицер в заломленной папахе. Придерживая у бедра кобуру, он кричал, и можно было разобрать:

– Дан приказ стрелять… Не хочу кровопролития… Разойдитесь!..

– Хлеба, хлеба, хлеба! – дико завыли голоса… И толпа двигалась на солдат… Мимо Ивана Ильича начали протискиваться люди с обезумевшими глазами… – Хлеба!.. Долой!.. Сволочи!.. – Один упал и, задирая сморщенное лицо, вскрикивал без памяти: – Ненавижу… ненавижу!

Вдруг точно рванули коленкор вдоль улицы. Сразу все стихло. Какой-то гимназист обхватил фуражку и нырнул в толпу… Чиновник поднял узловатую руку для крестного знамения. Залп дан был в воздух, второго залпа не последовало, но толпа отступила, частью рассеялась, часть ее с флагом двинулась к Знаменской площади. На желтом снегу улицы остались шапки и калоши. Выйдя на Невский, Иван Ильич опять услышал гул множества голосов. Это двигалась третья толпа, перешедшая Неву с Васильевского острова. Тротуары были полны нарядных женщин, военных, студентов, незнакомцев иностранного вида. Столбом стоял английский офицер с розово-детским лицом. К стеклам магазинных дверей липли напудренные, с черными бантами, продавщицы. А посреди улицы, удаляясь в туманную ее ширину, шла злая толпа работниц и рабочих, завывая:

– Хлеба, хлеба, хлеба!..

Сбоку тротуара извозчик, боком навалившись на передок саней, весело говорил багровой, испуганной барыне:

– Куда же я, сами посудите, поеду, – муху здесь не пропускают.

– Поезжай, дурак, не смей со мной разговаривать!..

– Нет, нынче я уж не дурак… Слезайте с саней…

Прохожие на тротуаре толкались, просовывали головы, слушали, спрашивали взволнованно:

– Сто человек убито на Литейном?..

– Врут… Женщину беременную застрелили и старика…

– Господи, старика-то за что же?

– Протопопов всем распоряжается. А он, изволите видеть, сумасшедший…

– Господа, новость… Невероятно! Всеобщая забастовка!

– Как – и вода, и электричество?..

– Вот бы дал бог наконец…

– Молодцы рабочие!..

– Не радуйтесь, – задавят…

– Смотрите – вас бы раньше не задавили, с вашим выражением лица…

Иван Ильич, досадуя, что потерял много времени, пошел по нужным ему адресам, но никого не застал дома и, рассерженный, снова побрел по Невскому.

По улице опять катили санки, дворники вышли сгребать снег, на перекрестке появился великий человек в черной шинели и поднимал над возбужденными головами, над растрепанными мыслями обывателей магический жезл порядка – белую дубинку. Перебегающий улицу злорадный прохожий, оборачиваясь на городового, думал: «Погоди, голубчик, дай срок». Но никому и в голову не могло войти, что срок уже настал, и этот колоннообразный усач с дубинкой был уже не более как призрак, и что назавтра он исчезнет с перекрестка, из бытия, из памяти…

– Телегин, Телегин! Остановись, глухой тетерев!..

К Ивану Ильичу подбегал инженер Струков в картузе на затылке, с яростно веселыми глазами.

– Куда идешь? Зайдем-ка в кофейню…

Он подхватил Телегина под руку и втащил в кофейню. Здесь от сигарного дыма ело глаза. Люди в котелках, в котиковых шапках, в раскинутых шубах спорили, кричали, вскакивали. Струков протолкался к окну и сел за столик напротив Ивана Ильича.

– Рубль падает! – воскликнул он, хватаясь обеими руками за столик. – Бумаги все летят к черту. Вот где сила!.. Рассказывай, что видел…

– Был на Литейном, там стреляли, но, кажется, в воздух…

– Что же на все это скажешь?

– Не
страница 127
Толстой А.Н.   Сестры