буду. Говорят, сердце вещун. Пожалуй, твое сердце и недаром чует беду. Оставайся, я один пойду в Слободу.

- Нет, - отвечал Коршун, - я не к тому вел речь. Уж если такая моя доля, чтобы в Слободе голову положить, так нечего оставаться. Видно, мне так на роду написано. А вот к чему я речь вел. Знаешь ли, атаман, на Волге село Богородицкое?

- Как не знать, знаю.

- А около того села, верстах в пяти, место, что зовут Попов Круг?

- И Попов Круг знаю.

- А на Поповом Кругу дуб старый помнишь?

- И дуб помню; только нет уже того дуба, срубили его.

- Дуб-то срубили, да пень оставили.

- Так что ж с того?

- А вот что. Я-то уж никогда Волги-матушки не увижу, а ты еще, статься может, вернешься на родимую сторонушку. Так когда будешь на Волге, ступай на Попов Круг. Отыщи пень старого дуба. Как отыщешь пень, сосчитай полдевяносто ступеней на закат солнечный. Сосчитаешь ступни, начинай рыть землю на том месте. Там, - продолжал Коршун, понизив голос, - я в былое время закопал казну богатую. Довольно там лежит корабленников золотых, и червонцев, и рублев серебряных. Откроешь клад, все будет твое. Не взять мне с собою казны на тот свет. А как иной раз подумаешь, что будешь там ответ держать за все, что здесь делал, так в ночное время индо мороз по коже дерет! Ты бы, атаман, как не будет меня, велел по мне панихиду отслужить. Оно все вернее. Да не жалей денег на панихиду. Заплати хорошенько попу; пусть отслужит как следует, ничего не пропустит. А зовут меня, ты знаешь, Амельяном. Это так только люди Коршуном прозвали; а крестили ведь меня Амельяном; так пусть поп отслужит панихиду по Амельяне; а ты уж заплати ему хорошенько, не пожалей денег, атаман; я тебе казну оставляю богатую, на всю жизнь твою станет!

Коршуна прервали подскакавшие сокольники.

- Эй вы, убогие! - закричал один из них, - говорите, куда полетел кречет?

- И рад бы сказать, родимые, - отвечал Перстень, - да вот уже сорок годов глаза запорошило!

- Как так?

- Да пошел раз в горы, с камней лыки драть, вижу - дуб растет, в дупле жареные цыплята пищат. Я влез в дупло, съел цыплят, потолстел, вылезти не могу! Как тут быть? Сбегал домой за топором, обтесал дупло, да и вылез; только тесамши-то, видно, щепками глаза засорил; с тех пор ничего не вижу: иной раз щи хлебаю, ложку в ухо сую; чешется нос, а я скребу спину!

- Так это вы, - сказал, смеясь, сокольник, - те слепые, что с царем говорили! Бояре еще и теперь вам смеются. Ну, ребята, мы днем потешали батюшку государя, а вам придется ночью тешить его царскую милость. Сказывают, хочет государь ваших сказок послушать.

- Дай бог здоровья его царской милости, - подхватил Коршун, внезапно переменив приемы, - почему не послушать! Коли до ночи не свихнем языков, можем скрозь до утра рассказывать!

- Добро, добро, - сказали сокольники, - в другой раз побалякаем с вами. Теперь едем кречета искать, товарища выручать. Не найдет Трифон Адрагана, быть ему без головы; батюшка царь не шутит!

Сокольники поскакали в поле.

Перстень и Коршун опять уцепились за Митьку и побрели по дороге в Слободу.

Не дошли они до первого подворья, как увидели двух песенников, которые бренчали на балалайках и пели во все горло:

Как у нашего соседа
Весела была беседа!

Когда разбойники с ними поравнялись, один из песенников, рыжий детина, с павлиньим пером на шапке, нагнулся к Перстню.

- Уж дней пять твой князь в тюрьме! - сказал он шепотом, продолжая перебирать лады. - Я все разузнал. Завтра ему карачун. Сидит он в
страница 87
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака