в ту пору ребятушек вызволил из беды, теперь и они меня вызволят! А как бросим мы его, да как поведут его казнить, - тьфу! скажет, - чтой-то за люди были, воровать-разбойничать умеют, а добра-то не помнят! Только, скажет, кровь неповинную проливают, а христианина спасти не их дело! Я, скажет, за них господу богу и доброго слова не замолвлю! Пусть себе, скажет, и на этом свету и на том пропадают! Вот что скажет князь.

Коршун еще более нахмурил брови. Внутренняя борьба отразилась на суровом лице его. Заметно было, что Перстень удачно тронул живую струну в очерствелом его сердце.

Но недолго продолжалась эта борьба. Старик махнул рукою.

- Нет, брат, - сказал он, - пустое затеваешь; своя рубаха ближе к телу! Не пойду!

- Ну нет так нет! - сказал Перстень. - Подождем утра, авось что другое придумаем, утро вечера мудренее! А теперь, ребятушки, пора бы и соснуть! Кто может богу молиться, молись, а кто не может, так ложись!

Атаман посмотрел искоса на Коршуна. Видно, знал он что-нибудь за стариком, ибо Коршун слегка вздрогнул и, чтоб никто того не заметил, стал громко зевать, а потом напевать себе что-то под нос.

Разбойники встали. Иные тотчас влезли на полати; другие еще долго молились перед образом. Из числа последних был Митька. Он усердно клал земные поклоны, и, если б одежда и вооружение не обличали ремесла его, никто бы по добродушному лицу Митьки не узнал в нем разбойника.

Не таков был старый Коршун. Когда все улеглись, Михеич увидел при слабом мерцании огня, как старик слез с лежанки и подошел к образу. Несколько раз он перекрестился, что-то пробормотал и наконец сказал с сердцем:

- Нет, не могу! А чаял, будет легче сегодня!

Долго слышал Михеич, как Коршун ворочался с боку на бок, ворчал что-то про себя, но не мог заснуть. Перед рассветом он разбудил атамана.

- Атаман, - сказал он, - а атаман!

- Чего тебе, дядя?

- Пожалуй, я пойду с тобой; веди куда знаешь!

- Что так?

- Да так, спать не могу. Вот уж которую ночь не спится.

- А назад не попятишься?

- Уж сказал - иду, так не попячусь!

- Ну ладно, дядя Коршун, спасибо! Теперь только бы еще одного товарища, а боле не надо! Много ли ночи осталось?

- Уж, слышно, птахи заиграли.

- Ну так уже вволю полежано, и встать пора, Митька! - сказал Перстень, толкая под бок Митьку.

- А? - отвечал, раскрыв глаза, парень.

- Хочешь идти с нами?

- Кудь?

- Тебе что за дело? Спрашивают тебя, хочешь ли идти со мной да с дедушкой Коршуном?

- А для ча? - отвечал Митька, зевая, и свесил ноги с полатей.

- Ну, за это люблю. Иди куда поведут, а не спрашивай: кудь? Расшибут тебе голову, не твое дело, про то мы будем знать, а тебе какая нужда! Ну смотри ж, взялся за гуж, не говори: не дюж; попятишься назад - раком назову!

- Ня назовешь! - отвечал Митька и стал обертывать ноги онучами [[103]].

Разбойники начали одеваться.

В чем состояла выдумка Перстня и удачно ль он исполнил ее, - узнаем из следующих глав.



Глава 20.


Веселые люди

В глубокой и темной тюрьме, которой мокрые стены были покрыты плесенью, сидел князь Никита Романович, скованный по рукам и ногам, и ожидал себе смерти. Не знал он наверно, сколько прошло дней с тех пор, как его схватили, ибо свет ниоткуда не проникал в подземелье; но время от времени доходил до слуха его отдаленный благовест, и, соображаясь с этим глухим и слабым звоном, он рассчитал, что сидит в тюрьме более трех дней. Брошенный ему хлеб был уже давно съеден, оставленный ковш с водою давно выпит, и голод
страница 79
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака