чтоб не догадалися!

Он взял его за узду, отвел на другую сторону мельницы, где была у него пасека, и привязал в кустах за ульями.

Между тем топот коней и людские голоса раздавались ближе. Мельник заперся в каморе и задул лучину.

Вскоре показались на поляне люди Вяземского. Двое из холопей шли пешие и несли на сплетенных ветвях бесчувственного князя. У мельницы они остановились.

- Полно, сюда ли мы заехали? - спросил старший из всадников.

- Сюда конь убежал! - отвечал другой. - Я след видел! Да здесь же и знахарь живет. Пусть посмотрит князя!

- Опустите на землю его милость, да с бережением! Что, кровь не унимается?

- Не дает бог легче, - отвечали холопи, - вот уж третий раз князь на ходу очнется, да и опять обомрет! Коли мельник не остановит руды [[99]], так и не встать князю, истечет до капли!

- Да где он, колдун проклятый? Ведите его проворней!

Опричники стали стучать в мельницу и в камору. Долго стук их и крики оставались без ответу. Наконец в каморе послышался кашель, из прорубленного отверстия высунулась голова мельника.

- Кого это господь принес в такую пору? - сказал старик, кашляя так тяжело, как будто бы готовился выкашлять душу.

- Выходи, колдун, выходи скорее кровь унять! Боярин князь Вяземский посечен саблей!

- Какой боярин? - спросил старик, притворяясь глухим.

- Ах ты, бездельник! Еще спрашивает: какой? Ломайте двери, ребята!

- Постойте, кормильцы, постойте! Сам выйду, зачем ломать? Сам выйду!

- Ага, небось услышал, глухой тетерев!

- Не взыщи, батюшка, - сказал мельник, вылезая, - виноват, родимый, туг на ухо, иного сразу не пойму! Да к тому ж, нечего греха таить, как стали вы, родимые, долбить в дверь да в стену, я испужался, подумал, оборони боже, уж не станичники ли! Ведь тут, кормильцы, их самые засеки и притоны. Живешь в лесу со страхом, все думаешь: что коли, не дай бог, навернутся!

- Ну, ну, разговорился! Иди сюда, смотри: вишь как кровь бежит. Что, можно унять?

- А вот посмотрим, родимые! Эх, батюшки-светы! Да кто ж это так секанул-то его? Вот будь на полвершка пониже, как раз бы висок рассек! Ну, соблюл его бог! А здесь-то? Плечо мало не до кости прорубано! Эх, должно быть, ловок рубиться, кто так хватил его милость!

- Можно ль унять кровь, старик?

- Трудно, кормилец, трудно. Сабля-то была наговорная!

- Наговорная? Слышите, ребята, я говорил, наговорная. А то, как бы ему одному семерых посечь!

- Так, так! - отозвалися опричники, - вестимо наговорная; куды Серебряному на семерых!

Мельник все слушал и примечал.

- Ишь, как руда точится! - продолжал он. - Ну, как ее унять? Кабы сабля была не наговорная, можно б унять, а то теперь… оно, пожалуй, и теперь можно, только я боюсь. Как стану нашептывать, язык у меня отымется!

- Нужды нет! нашептывай!

- Да! нужды нет! Тебе-то нет нужды, родимый, а мне-то будет каково!

- Истома! - сказал опричник одному холопу, - подай сюда кошель с морозовскими червонцами. На тебе, старик, горсть золотых! Коль уймешь руду, еще горсть дам; не уймешь - дух из тебя вышибу!

- Спасибо, батюшка, спасибо! Награди тебя господь и все святые угодники! Нечего делать, кормильцы, постараюсь, хоть на свою голову, горю пособить. Отойдите, родимые, дело глаза боится!

Опричники отошли. Мельник нагнулся над Вяземским, перевязал ему раны, прочитал «Отче наш», положил руку на голову князя и начал шептать:

- «Ехал человек стар, конь под ним кар, по ристаням, по дорогам, по притонным местам. Ты, мать, руда жильная, жильная,
страница 71
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака