есть у нас, кажись, его стремянный; он же мне старый знакомый, а на безрыбье и рак рыба. Эй, молодец, у тебя он, что ли?

- У меня! - отвечал Митька, лежа на животе и не выпуская из-под себя своей жертвы.

- Давай его сюда, небось не уйдет! А вы, ребятушки, разложите-ка огоньку для допросу да приготовьте веревку аль, пожалуй, хоть чумбур [[93]] отрежь.

Митька встал. Из-под него поднялся здоровый детина; но, лишь только он обернулся лицом к разбойникам, все вскрикнули от удивления.

- Хлопко! - раздалося отовсюду, - да это Хлопко! Это он Хлопка притиснул вместо опричника.

Митька смотрел разиня рот.

Хлопко насилу дышал.

- Ишь, - проговорил наконец Митька, - так это я, должно быть, тебя придавил! Чаво ж ты молчал?

- Где ж мне было говорить, коли ты у меня на горле сидел, тюлень этакий! Тьфу!

- Да чаво ж ты подвернулся?

- Чаво! чаво! Как ты, медведь, треснул коня по лбу, так седок-то на меня и свалился, а ты, болван, вместо чтобы на него, да на меня и сел, да и давай душить сдуру, знай обрадовался!

- Ишь! - сказал Митька, - вот што! - и почесал затылок.

Разбойники захохотали. Сам царевич улыбнулся. Хомяка нигде не могли найти.

- Нечего делать, - сказал Перстень, - видно, не доспел ему час, а жаль, право! Ну, так и быть, даст бог, в другой раз не свернется! А теперь дозволь, государь, я тебя с ребятами до дороги провожу. Совестно мне, государь! Не приходилось бы мне, худому человеку, и говорить с твоею милостью, да что ж делать, без меня тебе отселе не выбраться!

- Ну, ребята, - продолжал Перстень, - собирайтесь оберегать его царскую милость. Вот ты, боярин, - сказал он, обращаясь к Серебряному, - ты бы сел на этого коня, а я себе, пожалуй, вот этого возьму. Тебе, дядя Коршун, я чай, пешему будет сподручнее, а тебе, Митька, и подавно!

- Ничто! - сказал Митька, ухватясь за гриву одного коня, который от этого покачнулся на сторону, - и я сяду!

Он занес ногу в стремя, но, не могши попасть в него, взвалился на коня животом, проехал так несколько саженей рысью и наконец уже взобрался на седло.

- Эхва! - закричал он, болтая ногами и подкидывая локти.

Вся толпа двинулась из лесу, окружая царевича.

Когда показалось наконец поле, а вдали запестрела крыша Александровой слободы, Перстень остановился.

- Государь, - сказал он, соскакивая с коня, - вот твоя дорога, вон и Слобода видна. Не пристало нам доле с твоею царскою милостью оставаться. К тому ж там пыль по дороге встает; должно быть, идут ратные люди. Прости, государь, не взыщи; поневоле бог свел!

- Погоди, молодец! - сказал царевич, который, по миновании опасности, начал возвращаться к своим прежним приемам. - Погоди, молодец! Скажи-ка наперед, какого ты боярского рода, что золоченый зипун носишь?

- Государь, - ответил скромно Перстень, - много нас здесь, бояр без имени-прозвища, много князей без роду-племени. Носим, что бог послал!

- А знаешь ли, - продолжал строго царевич, - что таким князьям, как ты, высокие хоромы на площади ставят и что ты сам своего зипуна не стоишь? Не сослужи ты мне службы сегодня, я велел бы тем ратникам всех вас перехватить да к Слободе привести. Но ради сегодняшнего дела я твое прежнее воровство на милость кладу и батюшке царю за тебя слово замолвлю, коли ты ему повинную принесешь!

- Спасибо на твоей ласке, государь, много тебе благодарствую; только не пришло еще мне время нести царю повинную. Тяжелы мои грехи перед богом; велики винности перед государем; вряд ли простит меня батюшка-царь, а хоча бы и
страница 59
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака