захватили, велел свободить и пустить на волю!

Замолчал Хомяк и поправил на голове своей кровавую повязку. Недоверчивый ропот пробежал между опричниками. Рассказ казался невероятным. Царь усомнился.

- Полно, правду ли ты говоришь, детинушка, - сказал он, пронзая Хомяка насквозь орлиным оком, - не закачено ль у тебя в голове? Не у браги ль ты добыл увечья?

- Готов на своей правде крест целовать, государь; кладу голову порукой в речах моих!

- А скажи, зачем не повесил тебя неведомый боярин?

- Должно быть, раздумал; никого не повесил; велел лишь всех нас плетьми избить!

Ропот опять пробежал по собранию.

- А много ль вас было в объезде?

- Пятьдесят человек, я пятьдесят первый.

- А много ль ихних было?

- Нечего греха таить, ихних было помене, примерно человек двадцать или тридцать.

- И вы дали себя перевязать и пересечь, как бабы! Что за оторопь на вас напала? Руки у вас отсохли аль душа ушла в пяты? Право, смеху достойно! И что это за боярин средь бела дня напал на опричников? Быть того не может. Пожалуй, и хотели б они извести опричнину, да жжется! И меня, пожалуй, съели б, да зуб неймет! Слушай, коли хочешь, чтоб я взял тебе веру, назови того боярина, не то повинися во лжи своей. А не назовешь и не повинишься, несдобровать тебе, детинушка!

- Надежа-государь! - отвечал стремянный с твердостию, - видит бог, я говорю правду. А казнить меня твоя воля; не боюся я смерти, боюся кривды; и в том шлюсь на целую рать твою!

Тут он окинул глазами опричников, как бы призывая их в свидетели. Внезапно взор его встретился со взором Серебряного.

Трудно описать, что произошло в душе Хомяка. Удивление, сомнение и наконец злобная радость изобразились на чертах его.

- Государь, - сказал он, вставая, - коли хочешь ведать, кто напал на нас, порубил товарищей и велел избить нас плетьми, прикажи вон этому боярину назваться по имени, по изотчеству!

Все глаза обратились на Серебряного. Царь сдвинул безволосые брови и пристально в него вглядывался, но не говорил ни слова. Никита Романович стоял неподвижно, спокойный, но бледный.

- Никита! - сказал наконец царь, медленно выговаривая каждое слово, - подойди сюда. Становись к ответу. Знаешь ты этого человека?

- Знаю, государь.

- Нападал ты на него с товарищи?

- Государь, человек этот с товарищи сам напал на деревню…

Хомяк прервал князя. Чтобы погубить врага, он решился не щадить самого себя.

- Государь, - сказал он, - не слушай боярина. То он на меня сором лает, затем что я малый человек, и в том промеж нас правды не будет; а прикажи снять допрос с товарищей или, пожалуй, прикажи пытать нас обоих накрепко, и в том будет промеж нас правда.

Серебряный презрительно взглянул на Хомяка.

- Государь, - сказал он, - я не запираюсь в своем деле. Я напал на этого человека, велел его с товарищи бить плетьми, затем велел бить…

- Довольно! - сказал строго Иван Васильевич. - Отвечай на допрос мой. Ведал ли ты, когда напал на них, что они мои опричники?

- Не ведал, государь.

- А когда хотел повесить их, сказались они тебе?

- Сказались, государь.

- Зачем же ты раздумал их вешать?

- Затем, государь, чтобы твои судьи сперва допросили их.

- Отчего ж ты с самого почину не отослал их к моим судьям?

Серебряный не нашелся отвечать.

Царь вперил в него испытующий взор и старался проникнуть в самую глубь души его.

- Не затем, - сказал он, - не затем раздумал ты вешать их, чтобы передать их судьям, а затем, что сказались они тебе людьми царскими. И
страница 36
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака