то я и бригадир, чтоб верой и правдой матушкегосударыне служить! Не за печкой же сидеть мне, пока его сиятельство граф Петр Александрович будет с турками воевать! Ворочусь - хорошо! не ворочусь - так уж, по крайней мере долг свой исполню посолдатски! А мундирто какой красивый на нем был! весь светлозеленый, шитый золотом, воротник алый, сапоги как зеркало!.. Да что я, старуха, заболталась про старинуто! Не до того тебе, мой батюшка, не до того; поезжайка в Москву да попроси Дашиной руки у тетки ее, у Зориной, Федосьи Акимовны; от нее Даша зависит, она опекунша. А когда Зоринато согласится, тогда уж приезжай сюда женихом да поживи с нами. Надобно ж тебе покороче познакомиться с твоей будущей бабушкой!

Старуха еще много говорила, но Руневский уж ее не слушал. Он бросился в коляску и поскакал в Москву.

Уже было поздно, когда Руневский приехал домой, и он почел за нужное отложить до другого утра свой визит к Дашиной тетушке. Между тем сон его убегал, и он, пользуясь лунной ночью, пошел ходить по городу без всякой цели, единственно чтоб успокоить волнение своего сердца.

Улицы были уже почти пусты, лишь изредка раздавались на тротуарах поспешные шаги, или сонно стучали о мостовую дрожки извозчиков. Вскоре и эти звуки утихли, и Руневский остался один посреди огромного города и самой глубокой тишины. Прошед всю Моховую, он повернул в Кремлевский сад и хотел идти еще далее, как на одной скамье увидел человека, погруженного в размышления. Когда он поравнялся со скамью, незнакомец поднял голову, месяц осветил его лицо, и Руневский узнал г. Рыбаренко.

В другое время встреча с сумасшедшим не могла бы ему быть приятна, но в этот вечер, как будто нарочно, он все думал о Рыбаренке. Напрасно он сам себе повторял, что все слова этого человека не что иное, как бред расстроенного рассудка; чтото ему говорило, что Рыбаренко не совсем сумасшедший, что он, может быть, не без причины облекает здравый смысл своих речей в странные формы, которые для непосвященного должны казаться дикими и несвязными, но коими он, Руневский, не должен пренебрегать. Его даже мучила совесть за то, что он оставил Дашу одну в таком месте, где ей угрожала опасность.

Увидев его, Рыбаренко встал и протянул к нему руку.

- У нас, видно, одни вкусы, - сказал он, улыбаясь. - Тем лучше! Сядем вместе и поболтаем о чемнибудь.

Руневский молча опустился на скамью, и несколько времени оба сидели, не говоря ни слова.

Наконец Рыбаренко прервал молчание.

- Признайтесь, - сказал он, - что, когда мы познакомились на бале, вы приняли меня за сумасшедшего?

- Не могу скрыть от вас, - отвечал Руневский, - что вы мне показались очень странными. Ваши слова, ваши замечания…

- Да, да; я думаю, что я вам показался странным. Меня рассердили проклятые упыри. Да, впрочем, и было за что сердиться, я никогда не видывал такого бесстыдства. Что, вы после никого из них не встречали?

- Я был на даче бригадирши Сугробиной и видел там тех, которых вы называли упырями.

- На даче у Сугробиной? - повторил Рыбаренко. - Скажите, поехала ли к ней ее внучка?

- Она теперь у нее, я видел ее недавно.

- Как, и она еще жива?

- Конечно, жива. Не прогневайтесь, почтенный Друг, во мне кажется, что вы сильно наклепали на бедную бригадиршу. Она предобрая старушка и любит свою внучку от чистого сердца.

Рыбаренко, казалось, не слыхал последних слов Руневского. Он приставил палец к губам с видом человека, ошибшегося в своем расчете.

- Странно, - сказал он наконец, - упыри обыкновенно так
страница 184
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака