была костяная! Привидение долго на нее смотрело, горестно покачало головой и застонало.

Стон этот проник в самую глубину души Руневского.

Он, сам себя не помня, отворил дверь и увидел, что в комнате никого нет. То, что казалось ему привидением, была не что иное, как пестрая ливрея, повешенная через спинку кресел и которую издали можно было принять за сидящую женщину. Руневский не понимал, как он до такой степени мог обмануться. Но товарищи его все еще не решались войти в комнату.

- Позвольте мне ночевать поближе к вам, - сказал лакей, - оно всетаки лучше; да и к тому ж, если вы меня потребуете, я буду у вас под рукою. Извольте только крикнуть: Яков!

- Позвольте уж и мне остаться с Яковом Антипычем, а то неравно…

Руневский воротился в свою спальню, а слуга его и лакей расположились за дверьми в коридоре. Остаток ночи Руневский провел спокойно; но когда проснулся, он не мог забыть своего приключения.

Сколько он ни заговаривал об зеленых комнатах, но всегда бригадирша или Клеопатра Платоновна находили средство своротить разговор на другой предмет. Все, что он мог узнать, было то же, что ему рассказывал Яков: тетушка Сугробиной, будучи еще очень молода, должна была выйти за богатого иностранца, но за день перед свадьбою жених исчез, а бедная невеста занемогла от горести и вскоре умерла. Многие даже в то время уверяли, что она отравила себя ядом. Комнаты, назначенные для нее, остались в том же виде, как были первоначально, и никто до приезда Руневского не смел в них входить. Когда он удивлялся сходству старинного портрета с Дашей, Сугробина ему говорила:

- И немудрено, мой батюшка; ведь Прасковьято Андреевна мне родная тетка, а я родная бабушка Даши. Так что ж тут необыкновенного, если они одна на другую похожи? А что с Прасковьейто с Андреевной несчастье случилось, так и этому нечего удивляться. Вышла бы за нашего, за русского, так и теперь бы еще жива была, а то полюбился ей бродяга какойто! Нечего сказать, и в наше время иногда затмение на людей находило; только не прогневайся, мой батюшка, а всетаки умнее люди были теперешних!

Семен Семенович Теляев ничего не говорил, а только потчевал Руневского табаком и щелкал и сосал попеременно.

В этот день Руневский нашел случай объясниться с Дашей и открыл свое сердце старой бригадирше. Она сначала очень удивилась, но нельзя было заметить, чтобы его предложение ей было неприятно. Напротив того, она поцеловала его в лоб и сказала ему, что, с ее стороны, она не желает для своей внучки жениха лучше Руневского.

- А что касается до Даши, - прибавила она, - то я давно заметила, что ты ей понравился. Да, мой батюшка, даром что старуха, а довольно знаю вашу братью молодежь! Впрочем, в наше время дочерейто не спрашивали; кого выберет отец или мать, за того они и выходили, а право, женитьбыто счастливее были! Да и воспитание было другое, не хуже вашего. И в наше время, отец мой, наукамито не брезгали, да фанабериито глупой девкам в голову не вбивали; оттого и выходили они поскромнее ваших попрыгунийто. Вот и я, мой батюшка, даром что сама пофранцузски не говорю, а взяла же гувернантку для Дашиной матери, и учителито к ней ходили, и танцмейстер был. Всему научилась, нечего сказать, а всетаки скромной и послушной девушкой осталась. Да и самато я за Игнатья Савельича по воле отцовской вышла, а уж полюбилато его как! Не наплачусь, бывало, как в поход ему идти придется, да нечего делать, сам, бывало, рассердится, как плакатьто начну. Что ты, говорит, Марфа Сергеевна, расхныкаласьто? На
страница 183
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака