мог удержаться от смеха. Софья Карповна, ободренная его веселостью, удвоила свое злословие насчет бедного Фрышкина. Наконец Руневскому удалось избавиться от докучливой собеседницы. Он подошел к ее толстой матери, попросил позволения ее навещать и завел разговор с бригадиршей.

- Смотри ж, мой батюшка, - сказала ему ласково старуха, - к Зоринойто ходи, к Федосье Акимовне, да и меня, грешную, не забывай. Ведь не все ж с молодежьюто балагурить! В наше время не то было, что теперь: тогда молодые люди меньше франтили да больше слушали стариков; куцыхто фраков не носили, а не хуже вашего одевались. Ну, не в укор тебе сказать, а на что ты похож, мой батюшка, с своими хвостикамито? Птица не птица, человек не человек! Да и обхождението было другое; учтивее люди были, нечего сказать! А офицерыто не ломались на балах, вот как этот Фрышкин, а дралисьто не хуже ваших. Вот как покойный мой Игнатий Савельич, бывало, начнет рассказывать, как они под туркуто ходили, так индо слушать страшно. Мы, говорит, стоим себе на Дунае, говорит, с графом Петром Александровичем, а на той стороне турка стоит; нашихто немного, да и все почти новички, а ихнихто тьматьмущая. Вот от матушкигосударыни повеленье пришло к графу: перейди, дискать, через Дунай да разбей басурмана! Нечего делать, не хотелось графу, а послушался, перешел через Дунай, с ним и мой Игнатий Савельич. В наше время не рассуждали, мой батюшка: куда велят идти, туда и шли. Вот стали осаждать крепостьто басурманскую, что зовут Силистрией, да силы не хватило; начал отступать граф Петр Александрович, а онито, некрести, и заслонили ему дорогу. Прищемили его между трех армий; тут бы ему и живот кончить, да и моему Игнатию Савельичу с ним, если б немецто, Вейсман, не выручил. Напал он на тех, что переправуто стерегли, да и разбил в пух супостата, даром что немец. Тут же и Игнатий Савельич был, и ногу ему прострелили басурманы, а Вейсманато убили совсем. Что ж, мой батюшка? Графто переправился на свою сторону, да тотчас и начал готовиться опять к бою с некрестями! Не уступлю, дискать; знай наших! Вот каковы, мой батюшка, в старину людито были, не вашим чета, даром что куцыхто фраков не носили, не в укор тебе буди сказано!

Старуха еще много говорила про старину, про Игнатья Савельича и про Румянцева.

- Вот приехал бы ты ко мне на дачу, - сказала она ему под конец, - я бы тебе показала портрет и графа Петра Александровича, и князя Григория Александровича, и моего Игнатья Савельича. Живу я не так, как живали прежде, не то теперь время; а гостям всегда рада. Кто меня вспомнит, тот и завернет ко мне в Березовую Рощу, а мнето оно и любо. Семен Семенович, - прибавила она, указывая на Теляева, - меня также не забывает и через несколько дней обещался ко мне приехать. Вот и моя Дашенька у меня погостит; она доброе дитя и не оставит своей старой бабушки; не правда ли, Даша?

Даша молча улыбнулась, а Семен Семенович поклонился Руневскому и, вынув из кармана золотую табакерку, обтер ее рукавом и поднес ему обеими руками, сделав притом шаг назад, вместо того чтоб сделать его вперед.

- Рад служить, рад служить, матушка Марфа Сергеевна, - сказал он сладким голосом бригадирше, - и даже… если бы… в случае… то есть… - Туг Семен Семенович щелкнул точно так, как описывал незнакомец, и Руневский невольно вздрогнул. Он вспомнил о странном человеке, с которым разговаривал в начале вечера, и, увидев его на том же месте, возле камина, обратился к Сугробиной и спросил ее: не знает ли она, кто он? Старуха вынула из мешка очки,
страница 174
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака