батюшка государь Иван Васильич, опричников твоих поопасывался! Это ведь, сам знаешь, это ведь, государь, все такой народ…

И Михеич закусил язык.

- Какой народ? - спросил Иоанн, стараясь придать чертам своим милостивое выражение. - Говори, старик, без зазора, какой народ мои опричники?

Михеич поглядел на царя и успокоился.

- Да такого мы до литовского похода отродясь не видывали, батюшка! - проговорил он вдруг, ободренный милостивым выражением царского лица. - Не в укор им сказать, ненадежный народ, тетка их подкурятина!

Царь пристально посмотрел на Михеича, дивясь, что слуга равняется откровенностью своему господину.

- Ну что ты на него глаза таращишь? - сказала мамка. - Съесть его, что ли, хочешь? Разве он не правду говорит? Разве видывали прежде на Руси кромешников?

Михеич, нашедши себе подмогу, обрадовался.

- Так, бабуся, так! - сказал он. - От них-то все зло и пошло на Руси! Они-то и боярина оговорили! Не верь им, государь, не верь им! Песьи у них морды на сбруе, песий и брех на языке! Господин мой верно служил тебе, а это Вяземский с Хомяком наговорили на него. Вот и бабуся правду сказала, что таких сыроядцев и не видано на Руси!

И, озираясь на окружающих его опричников, Михеич придвинулся поближе к Серебряному. Хоть вы-де и волки, а теперь не съедите!

Когда царь вышел на крыльцо, он уже решился простить разбойников. Ему хотелось только продержать их некоторое время в недоумении. Замечания мамки пришлись некстати и чуть было не раздражили Иоанна, но, к счастью, на него нашла милостивая полоса, и, вместо того чтоб предаться гневу, он вздумал посмеяться над Онуфревной и уронить ее значение в глазах царедворцев, а вместе и подшутить над стремянным Серебряного.

- Так тебе не люба опричнина? - спросил он Михеича с видом добродушия.

- Да кому ж она люба, батюшка государь? С того часу, как вернулись мы из Литвы, все от нее пошли сыпаться беды на боярина моего. Не будь этих, прости господи, живодеров, мой господин был бы по-прежнему в чести у твоей царской милости.

И Михеич опять опасливо посмотрел на царских телохранителей, но тот же час подумал про себя: «Эх, тетка их подкурятина! Уж погублю свою голову, а очищу перед царем господина моего!»

- Добрый у тебя стремянный! - сказал царь Серебряному. - Пусть бы и мои слуги так ко мне мыслили! А давно он у тебя?

- Да я, батюшка Иван Васильевич, - подхватил Михеич, совершенно ободренный царскою похвалою, - я князю с самого с его сыздетства служу. И батюшке его покойному служил я, и отец мой деду его служил, и дети мои, кабы были у меня, его бы детям служили!

- А нет у тебя разве детушек, старичок? - спросил Иоанн еще милостивее.

- Было двое сыновей, батюшка, да обоих господь прибрал. Оба на твоем государском деле под Полоцком полегли, когда мы с Никитой Романычем да с князем Пронским Полоцк выручали. Старшему сыну, Василью, вражий лях, налетев, саблей голову раскроил, а меньшему-то, Степану, из пищали грудь прострелили, сквозь самый наплечник, вот настолько повыше левого соска!

И Михеич пальцем показал на груди своей место, где в Степана попала пуля.

- Вишь! - проговорил Иоанн, покачивая головой и как будто принимая большое участие в сыновьях Михеича. - Ну, что ж делать, старичок, этих бог прибрал, других наживешь!

- Да откуда нажить-то их, батюшка? Хозяйка-то у меня померла, а из рукава-то новых детей не вытрусишь!

- Что ж, - сказал царь, как бы желая утешить стремянного, - еще, даст бог, другую хозяйку найдешь!

Михеич ощущал немалое
страница 153
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака