Расстегни-ка свой кафтан, посмотрим, что у тебя на шее?

- Да что же, кроме креста да образов, государь? - произнес Басманов голосом, уже потерявшим всю свою уверенность.

- Расстегни кафтан! - повторил Иван Васильевич.

Басманов судорожно отстегнул верхние пуговицы своей одежды.

- Изволь, - сказал он, подавая Иоанну цепь с образками.

Но царь, кроме цепи, успел заметить еще шелковый гайтан на шее Басманова.

- А это что? - спросил он, отстегивая сам яхонтовую запонку его ворота и вытаскивая из-за его рубахи гайтан с ладанкой.

- Это, - проговорил Басманов, делая над собою последнее, отчаянное усилие, - это, государь… материнское благословение.

- Посмотрим благословение! - Иоанн передал ладанку Грязному. - На, распори ее, Васюк.

Грязной распорол ножом оболочку и, развернув зашитый в нее кусок холстины, высыпал что-то на стол.

- Ну, что это? - спросил царь, и все с любопытством нагнулись к столу и увидели какие-то корешки, перемешанные с лягушечьими костями.

Игумен перекрестился.

- Этим благословила тебя мать? - спросил насмешливо Иван Васильевич.

Басманов упал на колени.

- Прости, государь, холопа твоего! - вскричал он в испуге. - Видя твою нелюбовь ко мне, надрывался я сердцем и, чтоб войти к тебе в милость, выпросил у мельника этого корня. Это тирлич, государь! Мельник дал мне его, чтоб полюбил ты опять холопа твоего, а замысла на тебя, видит бог, никакого не было!

- А жабьи кости? - спросил Иоанн, наслаждаясь отчаянием Басманова, коего наглость ему давно наскучила.

- Про кости я ничего не ведал, государь, видит бог, ничего не ведал!

Иван Васильевич обратился к Малюте.

- Ты говоришь, - сказал он, - что колдун показывает на Федьку; Федька-де за тем к нему ездил, чтоб испортить меня?

- Так, государь! - И Малюта скривил рот, радуясь беде давнишнего врага своего.

- Ну, что ж, Федюша, - продолжал с усмешкою царь, - надо тебя с колдуном оком к оку поставить. Ему допрос уж чинили; отведай же и ты пытки, а то скажут: царь одних земских пытает, а опричников своих бережет.

Басманов повалился Иоанну в ноги.

- Солнышко мое, красное! - вскричал он, хватаясь за полы царского охабня, - светик мой, государь, не губи меня, солнышко мое, месяц ты мой, соколик мой, горностаек! Вспомни, как я служил тебе, как от воли твоей ни в чем не отказывался!

Иоанн отвернулся.

Басманов в отчаянии бросился к своему отцу.

- Батюшка! - завопил он, - упроси государя, чтобы даровал живот холопу своему! Пусть наденут на меня уж не сарафан, а дурацкое платье! Я рад его царской милости шутом служить!

Но Алексею Басманову были равно чужды и родственное чувство и сострадание. Он боялся участием к сыну навлечь опалу на самого себя.

- Прочь, - сказал он, отталкивая Федора, - прочь, нечестивец! Кто к государю не мыслит, тот мне не сын! Иди, куда шлет тебя его царская милость!

- Святой игумен, - зарыдал Басманов, тащась на коленях от отца своего к игумену, - святой игумен, умоли за меня государя!

Но игумен стоял сам не свой, потупя очи в землю, и дрожал всем телом.

- Оставь отца игумена! - сказал холодно Иоанн. - Коли будет в том нужда, он после по тебе панихиду отслужит.

Басманов обвел кругом умоляющим взором, но везде встретил враждебные или устрашенные лица.

Тогда в сердце его произошла перемена.

Он понял, что не может избежать пытки, которая жестокостью равнялась смертной казни и обыкновенно ею же оканчивалась; понял, что терять ему более нечего, и с этим убеждением возвратилась к нему его
страница 137
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака