гнева.

- Какой же ты, родимый, сердитый! - сказал он, поднимаясь на ноги. - Говорю тебе, я знал, что твоя милость близко; я с утра еще ожидал тебя, батюшка!

- Ну, что же хочет Басманов? - спросил князь смягченным голосом.

Мельник между тем успел совершенно оправиться.

- Да, вишь ты, - сказал он, придавая лицу своему доверчивое выражение, - говорил Басманов, что царь разлюбил его, что тебя, мол, больше любит и что тебе, да Годунову Борису Федоровичу, да Малюте Скуратову только и идет от него ласка. Ну, и пристал ко мне, чтобы дал ему тирлича. Дай, говорит, тирлича, чтобы мне в царскую милость войти, а их чтобы разлюбил царь и опалу чтобы на них положил! Что ты будешь с ним делать! Пристал с ножом к горлу, вынь да положь; не спорить мне с ним! Ну и дал я ему корешок, да и корешок-то, батюшка, дрянной. Так, завалящий корешишка дал ему, чтобы только жива оставил. Стану я ему тирлича давать, чтобы супротив тебя его царь полюбил!..

- Черт с ним! - сказал равнодушно Вяземский. - Какое мне дело, любит ли царь его или нет! Не за тем я сюда приехал. Узнал ли ты что, старик, про боярыню?

- Нет, родимый, ничего не узнал. Я и гонцам твоим говорил, что нельзя узнать. А уж как старался-то я для твоей милости! Семь ночей сряду глядел под колесо. Вижу, едет боярыня по лесу, сам-друг со старым человеком; сама такая печальная, а стар человек ее утешает, а боле ничего и не видно; вода замутится, и ничего боле не видно!

- Со старым человеком? Стало быть, с Морозовым? С мужем своим?

- Нет, не должно быть: Морозов будет подороднее, да и одежа-то его другая. На этом простой кафтан, не боярский; должно быть, простой человек!

Вяземский задумался.

- Старик! - сказал он вдруг, - умеешь ты сабли заговаривать?

- Как не уметь, умею. Да тебе на что, батюшка? Чтобы рубила сабля али чтоб тупилась от удара?

- Вестимо, чтобы рубила, леший!

- А то, бывают, заговаривают вражьи сабли, чтобы тупились али ломались о бронь…

- Мне не вражью саблю заговаривать, а свою. Я буду биться на поле, так надо мне во что бы ни стало супротивника убить, слышишь?

- Слышу, батюшка, слышу! Как не слышать! - И старик начал про себя думать: «С кем же это он будет биться? Кто его враги? Уж не с Басмановым ли? Навряд ли! Он сейчас о нем отзывался презрительно, а князь не такой человек, чтоб умел скрывать свои мысли. Разве с Серебряным?» Но мельник знал через Михеича, что Серебряный вкинут в тюрьму, а от посланных Вяземского, да и от некоторых товарищей Перстня слышал, что станичники освободили Никиту Романыча и увели с собой; стало быть, не с Серебряным. Остается один боярин Морозов. Он за похищение жены мог вызвать Вяземского. Правда, он больно стар, да и в судном поединке дозволяется поставить вместо себя другого бойца. «Стало быть, - расчел мельник, - князь будет биться или с Морозовым или с наймитом его». - Дозволь, батюшка, - сказал он, - воды зачерпнуть, твоего супостата посмотреть!

- Делай как знаешь, - возразил Вяземский и сел в раздумье на сваленный пень.

Мельник вынес из каморы бадью, опустил ее под самое колесо и, зачерпнув воды, поставил возле князя.

- Эх, эх, - сказал он, нагнувшись над бадьей и глядя в нее пристально, - видится мне твой супротивник, батюшка, только в толк не возьму! Больно он стар… А вот и тебя вижу, батюшка, как ты сходишься с ним…

- Что ж? - спросил Вяземский, тщетно стараясь увидеть что-нибудь в бадье.

- Ангелы стоят за старика, - продолжал мельник таинственно и как бы сам удивленный тем, что он видит, -
страница 126
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака