Басманов, - сегодня не поспеем в баню; до вотчины моей будет верст тридцать, а завтра, князь, милости просим, угощу тебя лучше теперешнего, увидишь мои хороводы: девки все на подбор, а парни - старшему двадцати не будет.

Говоря это, Басманов сильно картавил.

- Спасибо, боярин я спешу в Слободу, - отвечал сухо Серебряный.

- В Слободу? Да ведь ты, никак, из тюрьмы убежал?

- Не убежал, Федор Алексеич, а увели меня насильно. Давши слово царю, я сам бы не ушел, и теперь опять отдаюсь на его волю.

- Тебе, стало, хочется на виселицу? Вольному воля, спасенному рай! А я уж не знаю, вернуться ли мне?

- Что так, Федор Алексеич?

- Да что, - сказал Басманов, предаваясь досаде или, может быть, желая только внушить Серебряному доверие, - служишь царю всею правдой, отдаешь ему и душу и плоть, а он, того и смотри, посадит тебе какого-нибудь Годунова на голову!

- Да тебя-то, кажется, жалует царь.

- Жалует! До сей поры и окольничим сделать не хочет. А уж, кажется, я ли ему не холоп! Небось Годунов не по-моему служит. Этот бережет себя, как бы земские про него худо не подумали. «Эй, Борис, ступай в застенок, боярина допрашивать!» - «Иду, государь, только как бы он не провел меня, я к этому делу не привычен, прикажи Григорью Лукьянычу со мной идти!» - «Эй, Борис, вон за тем столом земский боярин мало пьет, поднеси ему вина, разумеешь?» - «Разумею, государь, да только он на меня подозрение держит, ты бы лучше Федьку Басманова послал!» А Федька не отговаривается, куда пошлют, туда и идет. Поведи лишь царь очами - брата родного отравил бы и не спросил бы, за что. Помнишь, как я тебе за столом чашу от Ивана Васильича-то поднес? Ведь я думал, она с ядом, ей-богу, думал!

Серебряный усмехнулся.

- А где ему, - продолжал Басманов, как бы подстрекаемый к большей наглости, - где ему найти слугу краше меня? Видал ли ты такие брови, как у меня? Чем эти брови не собольи? А волосы-то? Тронь, князь, пощупай, ведь шелк… право - ну шелк!

Отвращение выразилось на лице Серебряного. Басманов это заметил и продолжал, как будто желая поддразнить своего гостя:

- А руки-то мои, посмотри, князь, чем они не девичьи? Только вот сегодня намозолил маленько. Такой уж у меня нрав, ни в чем себя не жалею!

- И подлинно не жалеешь, - сказал Серебряный, не в силах более сдержать своего негодования. - Коли все то правда, что про тебя говорят…

- А что же про меня говорят? - подхватил Басманов, лукаво прищурясь.

- Да уж и того бы довольно, что ты сам рассказываешь; а то говорят про тебя, что ты перед царем, прости господи, как девушка, в летнике пляшешь!

Краска бросилась в лицо Басманова, но он призвал на помощь свое обычное бесстыдство.

- А что ж, - сказал он, принимая беспечный вид, - если и в самом деле пляшу?

- Тогда прости, - сказал Серебряный, - мне не только с тобой обедать, но и смотреть на тебя соромно!

- Ага! - вскричал Басманов, и поддельная беспечность его исчезла, и глаза засверкали, и он уже забыл картавить, - ага! выговорил наконец! Я знаю, что вы все про меня думаете! Да мне, вот видишь ли, на всех вас наплевать!

Брови Серебряного сдвинулись, и рука опустилась было на крыж [[121]] его сабли, но он вспомнил, с кем говорит, и только пожал плечами.

- Да что ты за саблю-то хватаешься? - продолжал Басманов. - Меня этим не испугаешь. Как сам примусь за саблю, так еще посмотрим, чья возьмет!

- Прости! - сказал Серебряный и приподнял завесу шатра, чтобы выйти.

- Слушай! - вскричал Басманов, хватая его за полу кафтана, -
страница 115
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака