родимый, кто ты? Поведай нам, кто ты? За кого нам богу молиться?

- Молитесь не за меня, за Малюту Скуратова. Да скажите, далеко ль до Рязанской дороги?

- Да это она и есть, сокол ты наш, она-то и есть, рязанская-то. Мы на самом кресте живем. Вот прямо пойдет Муромская, а налево Владимирская, а сюда вправо на Рязань! Да не езди теперь, родимый ты наш, не езди теперь, не такая пора; больно стали шалить на дороге. Вот вчера целый обоз с вином ограбили. А теперь еще, говорят, татары опять проявились. Переночуй у нас, батюшка ты наш, отец ты наш, сокол ты наш, сохрани бог, долго ль до беды!

Но Максиму не хотелось остаться в избе, где недавно еще проклинали отца его. Он уехал искать другого ночлега.

- Батюшка! - кричали ему вслед хозяева, - вернись, родимый, послушай нашего слова! Несдобровать тебе ночью на этой дороге!

Но Максим не послушался и поехал далее.

Не много верст проехал он, как вдруг Буян бросился к темному кусту и стал лаять так зло, так упорно, как будто чуял скрытого врага.

Тщетно отсвистывал его Максим. Буян бросался на куст, возвращался весь ощетиненный и снова рвался вперед.

Наскучив отзывать его, Максим выхватил саблю и поскакал прямо на куст. Несколько человек с поднятыми дубинами выскочили к нему навстречу, и грубый голос крикнул:

- Долой с коня!

- Вот тебе! - сказал Максим, отвешивая удар тому, который был ближе.

Разбойник зашатался.

- Это тебе не в почет! - продолжал Максим и хотел отвесить ему второй удар; но сабля встретила плашмя дубину другого разбойника и разлетелась наполы.

- Эге, посмотри-ка на его сбрую! Да это опричник! Хватай его живьем! - закричал грубый голос.

- И впрямь опричник! - завизжал другой. - Вот, потешимся над ним с ребятами!

- Ай да Хлопко! уж ты и рад тешиться!

И в тот же миг все вместе навалились на Максима и стащили его с коня.



Глава 24.


Бунт станичников

Версты полторы от места, где совершилось нападение на Максима, толпы вооруженных людей сидели вокруг винных бочек с выбитыми днами. Чарки и берестовые черпала ходили из рук в руки. Пылающие костры освещали резкие черты, всклокоченные бороды и разнообразные одежды. Были тут знакомые нам лица: и Андрюшка, и Васька, и рыжий песенник; но не было старого Коршуна. Часто поминали его разбойники, хлебая из черпал и осушая чарки.

- Эх, - говорил один, - что-то с нашим дедушкой теперь?

- Вестимо что, - отвечал другой, - рвут его с дыбов, а может, на виске потряхивают. [[114]]

- А ведь не выдаст старый черт; я чай, словечка не выронит!

- Вестимо не выронит, не таковский; этого хоть на клочья разорви, не выдаст!

- А жаль седой бороды! Ну да и атаман-то хорош! Сам небось цел, а старика-то выдал!

- Да что он за атаман! Разве это атаман, чтобы своих даром губить из-за какого-то князя!

- Да вишь ты, они с князем-то в дружбе. И теперь, вишь, в одном курене сидят. Ты про князя не говори, неравно атаман услышит, сохрани бог!

- А что ж, коль услышит! Я ему в глаза скажу, что он не атаман. Вот Коршун, так настоящий атаман! Небось был у Перстня как бельмо на глазу, так вот его нарочно и выдал!

- А что, ребята, ведь, может, и в самом деле он нарочно выдал Коршуна!

Глухой ропот пробежал меж разбойников.

- Нарочно, нарочно выдал! - сказали многие.

- Да что это за князь? - спросил один. - Зачем его держат? Выкупа за него ждет атаман, что ли?

- Нет, не выкупа! - отвечал рыжий песенник. - Князя, вишь, царь обидел, хотел казнить его; так князь-то от царя и ушел к нам; говорит:
страница 102
Толстой А.Н.   Князь Серебряный, Упырь, Семья вурдалака