будто совали озябшие руки в несуществующие карманчики, а были-то совершенно голая. (Стремительным движением Вера Юрьевна поднялась, отошла к окну.) Я за стеной по звукам понял, что – веселенькое дело… Приподнял ковер, гляжу, потом и совсем вошел и – поразило: глаза! Да, жалко, я не живописец… Помните, как я вам приказал одеться?… Между прочим, под именем Розы Гершельман вас и сейчас разыскивает полиция…

Вера Юрьевна неподвижно стояла в окне, – вытянутая, тонкая, с широкими плечами… Только по движению юбки Хаджет Лаше понял, что у нее дрожат ноги.

– Хотя в ту пору у меня определенных планов не было, но вы сами уже были план, дорогой случай. Кровно связаться с человеком – дело сложное, – большие деньги дают за такого сотрудника… Теперь, когда планы созрели, согласитесь – глупо нам не договориться. Признаю – начало было не тонкое. Ну, хорошо, вы поставили свои условия, я поставлю свои. Но уже идти в дело слепо и без психологии. Ладно? А? Ножки-то дрожат? Ай-ай! Мне один военный рассказывал: бреется он однажды утром, на фронте, а солдатишки приводят еврея, шпиона поймали… Ну, велел повесить, а сам бреет другую щеку, глядит в окно, – еврей висит, в котелке, ноги длиннющие… История будничная?… Так нет, – прошло сколько уже времени… Только он – бриться, – висит еврей, а такое уныние, ничем не отвязаться от этой памяти… А совсем как будто заурядный человек…

Вера Юрьевна вернулась на диван, взяла из портсигара папироску.

– Пример неудачный… Против себя рассказали… (Зажгла спичку.) Связь кровью – пошлейшая бульварщина… Константинопольские воспоминания взволновали меня, но – запомните! – в последний раз… А вы, Хаджет Лаше… (закурила) просто не импонируете мне ни как мужчина, ни как собеседник. Очевидно, вы не имели дела с интересными женщинами… Но это не важно… Мои требования: комфорт, свобода бесконтрольная и никакого общения между нами, кроме делового… Я – верна, я – хороший товарищ, если сказала – да, то – да… Излагайте ваши требования…

– Вера Юрьевна, во-первых, то, что скажу, – тайна, даже от Леванта.

– Хорошо.

Хаджет Лаше прислушался к голосам внизу и, пройдя на цыпочках через комнату, закрыл дверь…



35

Мари, Лили и Налымов продолжали сидеть внизу, в столовой, среди нераскрытых чемоданов. Здесь было то же запустение. Засиженные мухами окна, паутина. На непокрытом столе – грязные стаканы, пустые бутылки, остатки еды на бумажках. Наверху невнятно гудел голос Хаджет Лаше… Тоска – хуже, чем на разбитом вокзале в ожидании эвакуации.

– Пять стульев у стола, пять рюмок, – похоже, здесь было деловое заседание, – сказал Налымов. – Чрезвычайное изобилие окурков… Дети мои, похоже, – здесь хаза…

Лили опять всхлипнула. У Мари концы красивых бровей полезли вверх по вертикальной морщинке…

– Логично мы должны докатиться до бандитизма… Всякая идея, деточки, создает свою мораль. Священная собственность, честность, неприкосновенность личности – расстреляны пушками. Буржуа, ограбленный вчистую, галдит о революции, Версальский мир узаконил массовый грабеж, сверхпроцентный, грандиозный, небоскребный… Таскать бумажники в трамвае нехорошо только потому, что это не предусмотрено в Версале. Но если сразу вытащить семьдесят пять миллионов бумажников, по три тысячи долларов в каждом, то это уже не воровство, а репарации. Большие цифры – первый закон новой морали. В данном случае, я надеюсь, – наш друг Хаджет Лаше ставит дело широко, в контакте с версальской политикой, и в Баль Станэсе не станут пачкать совесть на мелочах.

Покуривая
страница 66
Толстой А.Н.   Эмигранты