стокгольмские планы, Хаджет?

– Видишь ли, мой друг, это уже высокая политика, тут начинаются вещи особо секретные.

– Ах, вот как… Значит, я остаюсь в Париже?

– В Стокгольме мне нужны люди только со звонкими фамилиями. Жулья и бандитов и там достаточно.

– Ну, ладно… Я когда-нибудь все-таки обижусь, Хаджет… Теперь объясни – почему ты так мало придаешь значения нефтяным делам?

– Двух таких дураков, как Чермоев и Манташев, тебе вряд ли еще придется подколоть. Афера случайная. Нефтяники сами скоро узнают дорогу к Детердингу.

– Да, ты прав, конечно… Что ж… идем, заснем на часок.

Наверху, у запертой двери в комнату Веры Юрьевны, Хаджет остановился, подманил пальцем Леванта, и вся ухмыляющаяся, зубастая маска его заходила ходуном.

– Эта длинная красивая женщина, как ее… Вера…

– Ну да, Хаджет, эта та самая, константинопольская.

– Вот память, подумай. Ну, конечно. Очень хорошо, очень кстати.



25

Однопалубный широкий пароход покачивало подводной зыбью. Утонули зеленые французские берега, и в беловатом полутумане-полумгле висело большое солнце над Ламаншем.

Левант и Налымов, разговаривая вполголоса, лежали в парусиновых креслах на палубе. Василий Алексеевич был трезв, в петлице серого костюма краснела розетка Легиона. Левант чрезвычайно удивился, узнав, что орден у Налымова не липовый (пожалован в 1916 году после кровопролитного наступления русского экспедиционного корпуса). От приятной погоды и хорошего завтрака Левант впал в благодушие, – положил руку на колено Василия Алексеевича.

– Вот что значит – аристократ, вас и не узнать, голубчик. А помните, каким явились к Фукьецу, – прямо собиратель окурков. Знаете, жалко, что мы с вами раньше не встречались.

– Если бы мы встретились в Петрограде, я приказал бы лакею вывести вас вон, – ответил Налымов, щурясь на солнце, – а встретились бы на фронте, приказал бы вас повесить, тоже наверно.

Левант громко, искренне рассмеялся. Закурили сигары. Мимо кресел прошли румяный старик с прямыми пушистыми усами, в шотландском пледе на плечах, и длинный англичанин, державший за шнурок слишком маленькую по голове шляпу. Остановились у борта. С приятным смешком старик говорил (по-английски):

– Современники, стоящие слишком близко к событиям, никогда не видят их истинных масштабов. Только историческая наука вносит поправку в оценку современников…

– Так, так, – кивая шляпой, подтверждал англичанин и глядел на проступающий сквозь солнечную мглу меловой берег Англии.

– Революция – взрыв недовольства народных масс, доведенных до известного предела лишений и страдания. Оставим на время моральную оценку. Революция опрокидывает причины, порождающие недовольство. Опрокидывает, но никогда сама как таковая не становится творящей силой… Мирабо, Дантон, Робеспьер были только разрушителями…

– Так, так, – кивала шляпа.

– Революция порождает контрреволюцию, – обе силы вступают в борьбу. Оставим и тут моральную оценку… Если революция – биологический закон, неизбежно возникающий, когда старое общество уже не в силах прокормить, разместить, дать минимум счастья новому поколению, то контрреволюция – такой же биологический закон самосохранения старого общества… Таким образом, обе эти силы являются амплитудами одной и той же волны… Если революция – это хаос, анархия, разрушение, то контрреволюция – это бешенство сопротивления, жажда кары, наказания, тот же хаос… Как раз такую картину вы и наблюдали у Деникина…

– Так, так…

– Революция и контрреволюция качаются вверх и вниз,
страница 43
Толстой А.Н.   Эмигранты