траве, с липовых листьев падали тяжелые капли…

Хаджет Лаше, в кавалерийских штанах и в туфлях, стоял у окна. За ночь у него отросла сизая щетина, лицо было помято, но усталости он, казалось, не чувствовал, – раздутые ноздри его с наслаждением втягивали запахи серенького утра, глаза блестели настороженно.

Когда Александр Левант, в пижаме и в туфлях, принес сверху портфель и присел у стола, сжав виски («Фу, черт, как трещит голова!»), Хаджет Лаше сказал с оттенком изысканной меланхолии:

– Только во Франции может так восхитительно пахнуть утро. Всюду человек приносит вместе с собой отвратительные запахи, но здесь даже дым из каминов пахнет восхитительно…

– Зависит от пищи, ничего особенного, – с неохотой ответил Левант.

– Мне сорок семь лет, как жалко, как жалко… – Хаджет задвигал бровями, сморщил лоб, и казалось, его лицо с мясистым носом и жирными скулами – маска, и вот-вот он сдерет ее. – Все чаще думаю – а не надо ли было всем пренебречь, все страсти принести на алтарь… Ах! Как ничтожны, мелки, банальны все эти писателишки с мировыми именами… Хотя бы один из них дал мне ощущение вот такого утра… Женщины открывают ставни, метут пороги жилищ… Какой древний запах очага! А чириканье нахохлившихся пичужек?… А шорох капель?… Ведь это божественный оркестр!..

Левант взглянул на его несоразмерно плотный широкий загривок, хотел было сказать, что «будет уж ломаться, не перед кем», но промолчал.

– Бывают минуты, Александр, когда я чувствую, что мог бы… мог бы… Жаль и больно такой аппарат (коснулся лба) отдавать грязной работе… (Левант опять изумленно взглянул на его двигающуюся маску.) Искусство! Обдуманная и осторожная игра на тончайших воспоминаниях. Ты меня понял? Есть воспоминания, ставшие физическими точками в мозгу… Может быть, я их получил от матери, от прадеда, от предков… Когда ты их затронешь, сыграешь симфонию на этих таинственных точках, – рождается чудо искусства… Я ношу в себе силы для такого искусства, Александр… Сорок семь лет! Право, брошу-ка все наши авантюры, поселюсь в Париже, в уединении, в мансарде, под небом, возьмусь за перо.

– Ты что это, серьезно? – с тревогой спросил Левант.

– А хотя бы и серьезно.

– То-то, а то я уж…

Левант, усмехнувшись, налил себе коньяку. Каждый раз этот человек-дьявол дурачил его, как маленького… Интересно, какой ход он делает сейчас этим разговором. Левант не верил, разумеется, ни одному его слову, но замыслов его до конца понять никогда не мог. Одно можно было предположить, что он боится, как бы Левант не почувствовал в чем-то над ним превосходство. «Эге, – подумал Левант, – да не плохи ли его дела в Стокгольме? То-то он так быстро прикатил по телеграфному вызову».

– Ну что ж, – сказал Левант, – сорвем куртаж с Манташева и Чермоева, две-три сотняшки тысяч нам перепадет, марай себе на здоровье бумагу, мансарду тебе подыщу. Мне тоже надоели наши авантюры, – тревог много, ночи не спишь, а где они, эти миллионы? Я тоже, пожалуй, от дел отойду, право, ей-богу, отойду.

Хаджет Лаше рассмеялся, подошел к столу и похлопал Леванта ладонью по шее так, что у того отдалось в ушах.

– Не старайся, Александр, меня не перехитришь. Мои дела далеко не плохи, далеко не так плохи. Видишь ли, в жизни нужно делать время от времени крутые повороты, – руль направо, руль налево, но всегда вперед… А кроме того, только то делать, к чему влечет страсть…

Он отомкнул ключиком замок портфеля и осторожно вынул пачку писем и фотографии. Освободил от грязной посуды место на столе.

– Теперь
страница 41
Толстой А.Н.   Эмигранты