и в этот раз не взглянула на него.

– Предупреждаю, вы попали в скверную компанию… Например, за этот разговор, если Хаджет Лаше узнает, не поручусь, что не отправит меня куда-нибудь по частям в багажной корзине… У него уже были такие случаи… В Константинополе мы подписали с ним договорчик… Когда-нибудь, если буду очень пьяна, расскажу об этом… Так вот, на даче мы не просто три публичные девки… Нас для чего-то готовят… Догадываюсь только, что все связано со Стокгольмом… Когда Левант объявит, чтобы мы собирались, нас повезут именно в Стокгольм, и там будет главное… Я не жалуюсь, заметьте… Сделать для меня вы ничего не сможете… Ну, да к черту… Предупреждаю, держитесь очень осторожно, – Левант страшный человек. А страшнее его – тот, главный хозяин, Хаджет Лаше…

Она угрюмо замолчала. Сладкий ветер шелестел в листве высокой платановой аллеи. По боковой дорожке проехал худой, как скелет, велосипедист в кепке. На раме, прильнув к нему, сидела с закрытыми глазами девчонка в черном платьице.

Когда они проехали, Вера обхватила шею Василия Алексеевича, прижала его лицо к себе, к сердцу. Молча вся содрогнулась. Отодвинулась подальше на скамье:

– Непонятнее всего, что я – живу… Вот этого раньше никак бы не могла представить…

Когда она отсела, Налымова подняло будто пружиной. Отбежав, описал круг около скамьи:

– Вера Юрьевна, только не выдумывайте меня, Боже упаси. Во мне – никакого проблеска, никакой надежды… Чучело на огороде машет руками – это я… Меня забыли похоронить… Я – тот самый неизвестный солдат…

– Люблю вас, – мертво повторила она. Расширенные сухие глаза ее жадно глядели на Василия Алексеевича…



16

В понедельник Александр Левант вызвал к телефону Веру Юрьевну и потребовал спешно привести дом и сад в наилучший порядок, – особенно позаботиться о кухне и погребе. Будут солидные гости. Налымову он сказал, что вылетает на два дня в Лондон, и просил за это время подготовить почву для свидания с Чермоевым. «Напоминаю – от этого шага зависит все будущее, вы сможете возродиться…» Василий Алексеевич побрился, повязал галстук бабочкой, надел несколько набок новую шляпу и, помахивая тросточкой, отправился в Париж.

У калитки его ждала Вера Юрьевна. Рука ее была холодная и вялая, – он прикоснулся к ней носом и отпустил; рука ее, как неживая, ударилась о бедро. Василий Алексеевич отвернулся. Мощенная плитами дорога уходила под гору. Внизу – старенькие домики, аспидные крыши Севра, извилины реки, сады уже с багровой зеленью, золотистые полосы на волнистой равнине. Все это – будто по ту сторону жизни, как на цветной картинке из далекого детства: спальня матери, и он – на полу, опершись на локти, глядит в книгу с картинками…

– Вы вернетесь? – спросила Вера Юрьевна.

Не оборачиваясь, он ответил сквозь зубы:

– Куда же я к черту денусь?…

– Вы в счастливом настроении едете в Париж…

– В превосходнейшем.

Она – тихо, с упрямством:

– Скоро не вернетесь, я уж чувствую…

Осторожно она потянула полу его пиджака и что-то положила в карман. Он покачал головой, в кармане нащупал пачку денег и, вытащив, осторожно положил на траву. Взглянул на Веру Юрьевну, – губы ее дрожали, в глазах было такое, что ему стало холодно. Он совсем было примирился, приспособился, выдумал даже особую философьишку – простейшего организма, амфибии, похихикивающей в рюмочку среди оглушительно мчащихся времен. И вдруг – назад, к человеку, в жаркую женскую тьму! Самое простое было – приподняв шляпу, бодренько уйти вниз по беловатой дороге. Но
страница 24
Толстой А.Н.   Эмигранты