закрыты ставнями, на дорожках – прелые листья, в клумбах – поломанные цветы. Один из полицейских, бросив нажимать звонковую кнопку, долго стучал в дверь крыльца.

Подслеповатое лицо детектива изображало крайнюю скуку: «Пустая затея, здесь уже неделю никто не живет…» Инструменты для взлома двери не были взяты, сержант предложил поехать на станцию и переговорить с начальником. Пришлось вмешаться Бистрему и Налымову. Они начали стучать руками и ногами, сержант по их просьбе выстрелил из револьвера.

В доме послышалось шлепанье туфель. Дверь раскрылась, высунулся Хаджет Лаше, небритый, опухший и заспанный, в туфлях на босу ногу, в накинутом на ночную рубашку пальто.

– В чем дело?

– А вот сейчас узнаете, в чем дело, – сердито проговорил сержант, оттесняя Лаше в переднюю. – Тут у вас, черт возьми, крепко спят. – Из-за борта мундира он вытащил предписание об обыске. – Ваше имя?

Лаше пошел за очками.

– Закрывайте двери, настудите дом! – крикнул он из столовой.

Вернулся, добродушно поправляя черепаховое пенсне на жирном носу:

– Покажите-ка этот курьез… – Прочел. Снял пенсне. – Пожалуйста, господа. – И тогда только царапнул зрачками по Налымову. – Сделайте ваше одолжение, здесь все нараспашку.

Полицейские разошлись по комнатам. Налымов сказал сержанту:

– В этом доме – больная женщина. Прошу у ее дверей поставить агента, иначе мы найдем ее мертвой.


Хотя трудно было предположить, что начальник полиции предупредил Хаджет Лаше об обыске, все же Лаше как будто приготовился. Он был спокоен. Надев черкеску и сапоги, он, с длинным мундштуком, улыбаясь, ходил за агентами, сам открывал шкафы, ящики, двери. Обыск в первом этаже и в его комнате не дал ничего. Бистрем хмурился. Налымов, безучастно сидя в столовой, ждал, когда дойдут до второго этажа.

На мгновенье в столовую заглянул Хаджет Лаше и – хриповатым голосом по-русски:

– Напрасно затеяли. С тобой будет то же, что с Левантом.

– А что с Левантом? – с кривой усмешкой спросил Налымов.

– Найден с перерезанным горлом в Марселе.

– Что вы сделали с Верой Юрьевной?

– Наверху. Плоха. – Лаше убежал и – весело агентам: – Теперь – только кухня. Или кухня потом? Пойдемте наверх.

Налымов, в шляпе, надвинутой на глаза, с тросточкой за спиной, последним поднимался по лестнице. Он чувствовал, что боится встречи с Верой Юрьевной. Он необычайно легко приспосабливался к любой, самой невероятной обстановке, но с такой же легкостью и отряхивался. В этот раз отряхнуться не удалось: часть его самого оставалась в этом памятном доме.

Впереди по лестнице поднимался Лаше, бойко подшучивая над самим собой. Кое-кто из полицейских ухмылялся. Внезапно Бистрем – громко:

– Прошу обратить внимание, лестница – свежевымыта.

Все остановились. Подслеповатый детектив сердито взглянул на Бистрема и нагнулся, рассматривая растоптанный окурок. Лаше раскатисто засмеялся:

– Браво! Лестница действительно вымыта и не дальше как вчера. (Сержанту.) Не могу привыкнуть к вашему северному обычаю: снимать сапоги в прихожей и дома ходить в шерстяных носках… Натаскиваешь с улицы грязь.

Поднявшись наверх, Лаше объяснял:

– Здесь музыкальный салон. Как видите, пол также замыт… Здесь – две спальни для приезжающих. Здесь – комната больной… Начнем с салона?

Налымов остался у запертой комнаты Веры Юрьевны, – там не было слышно ни звука, ни дыхания. Лаше издалека мимоходом поглядывал насмешливо. Бистрем ходил за агентом, сурово сжав прямой рот. Наверху тоже не обнаружили существенного, только в
страница 144
Толстой А.Н.   Эмигранты