потребители гашиша с остановившимися зрачками. Близ наружной двери за столиком дремал полицейский, – он вступал в свои обязанности только лишь в случае, когда чья-нибудь отчаянная душа, не успев вкусить всех наслаждений, вылетала в маленькую дырку, проделанную ножом.

Бистрем размышлял. Самое благоразумное – завтра же с утренним поездом удрать в Берлин. Но благоразумие было у него наименее развитым рефлексом. Помимо всего, эта история зацепила его профессионально, – нюхом журналиста он чувствовал поживу. Если бы еще удалось создать политический процесс, – лучшего громкоговорителя на всю Европу и желать нечего.

Из глубины кабака к дремлющему человеку в черном пальто подошла женщина, и они заговорили шепотом. Она была пьяна и плаксива, у него – мутные глаза, измятое лицо. Он пытался что-то выпытать, она трясла красной шляпкой, двигая по столу пустым стаканом. Несколько фраз долетело до Бистрема; он насторожился, – они говорили по-русски:

– Брось глупости, что случилось?

Она топорщилась. Он настаивал. Засопев носиком, она сказала:

– Третьего привезли.

– Когда?

– Часов в одиннадцать, утром сегодня…

– Кого?

– Он так мне всегда нравился, так я мечтала с ним познакомиться… Тебе не все равно – кого?… Поехала я в девять часов на дачу за моими платьями… Иду с вокзала… А они катят в автомобиле… Я – в лес, – назад на станцию… Если бы он меня увидел на дороге, – только бы мне до утра и жить…

– Кто, Хаджет Лаше?

У Бистрема точно заслонка соскочила с глаз – сразу вспомнил, как под Сестрорецком ночью во время опроса его особенно спрашивали о Хаджет Лаше.

– Тише ты! – Она схватила человека за руку, глядела на него мечущимися зрачками. – Дурак, дурак!.. (Качнулась и ему – в самое ухо.) В автомобиле были двое: этот, – симпатичный, и сволочь – Извольский… Там они с ним черт знает что делают…

Человек встряхнул ее:

– Лилька, слушай ты, еще раз повторяю, – скажи фамилию.

– Оставь! Ты просто дурак… Сказала, боюсь, значит – боюсь… Все равно я уже опиум теперь курю… Черт с вами, хоть все друг другу глотки перегрызите… Да черт со мной тоже. Вот что…

Она встала, пошатываясь. Он пытался удержать, – она изо всей силы вырывала руку. (Кабатчик за стойкой угрожающе кашлянул.) Она со страхом уставилась на него. И опять – собеседнику:

– Ну, хорошо, я скоро приду, подожди.

Она ушла за арку вниз, человек в плюшевой шляпе рассеянно мял незакуренную папироску. Бистрем до тех пор глядел на него, покуда тот не поднял глаз.

– Можно вам задать несколько вопросов? – Бистрем сейчас же подсел к нему. – Я журналист. Я невольно подслушал ваш разговор. Насколько я понял, эта девушка видела сегодня в одиннадцать утра где-то за городом в автомобиле моего друга Ардашева вместе с некиим Извольским. Ардашев до сих пор домой не возвращался. Между десятью и двенадцатью часами его квартира была ограблена. И я боюсь, что жизни его грозит опасность. Можете вы мне дать какие-нибудь объяснения по поводу всего этого?

Налымов поправил плюшевую шляпу. Потом повернулся к Бистрему всем телом. Лицо его с мягковатым носом и глубокими складками у рта, представлявшееся издали даже значительным, теперь, на близком расстоянии, оказалось просто жалкой дребеденью. И, видимо, у него самого не было желания скрывать этого обстоятельства. Он встал, запахнул пальто:

– Идемте…

Они пошли по пустынной набережной. Внизу медленно плескалась черная вода. Огни маяков боролись с туманом, бычьими голосами стонали ревуны на бакенах. Налымов сел на сверток канатов,
страница 141
Толстой А.Н.   Эмигранты