спину святому белому делу!..

– Биржа реагирует только на логику…

– К чертям логику! Вы требуете от меня подлости! И еще хотите за это пятнадцать процентов куртажа!

– Хорошо, – спокойно сказал Левант, – я уже вижу, что вам трудно отрывать от себя пятнадцать процентов… Платите нам двенадцать – и покончим…



57

Перед камином на низеньком столике – бутылка портвейна, бисквиты и коробка сигар. Уголь только что подсыпали, и он еще дымит, распространяя в слабо освещенной комнате запах старой Англии. Портвейн сердоликово отсвечивает в граненых рюмках, – он не менее трех раз проплыл в бочке вокруг света на парусном клипере, крепкий его аромат примешивается к запаху угля.

Все страсти, поднятые Великой войной, – взбаламученная грязь со дна человеческого океана, – разобьются в бессилии о строгий покой этой комнаты. Аминь!

В сумрачный вечер сидящие у камина знают, конечно, что куски дымящегося угля с отчаянием и проклятием подняты из глубины шахт, а не свалились с неба. Человечество в сущности еще глубоко несовершенно. Да, много печальных и тревожных несовершенств в социальном строе Англии. Но это не означает, что во имя прибавки бедному человеку лишнего шиллинга в неделю нужно разломать тысячелетнюю крепость культуры, впустить в эту комнату рабочего с туберкулезными ребятишками, отдать бутылку драгоценного портвейна уэльскому шахтеру, понимающему толк лишь в количестве градусов, и предоставить прекрасные картины, украшающие стены этой комнаты, для сушки гороха.

Оба сидящие у огня – джентльмены. Оба говорят на прекрасном английском языке, не подчеркивают своих мыслей, но выражают их с тонким юмором. Они угадывают сокровенные намерения друг друга и с добродушием сознаются в этом. Цель одного из них – сэра Генри Детердинга – указать на призрачность некоторых точек зрения собеседника. Цель другого – мистера Ллойд-Джорджа – изящно не дать провести себя за нос.

Обмениваясь фразами, окуная бисквитики в портвейн, собеседники стараются совместными усилиями как бы разыграть трудную шахматную партию. По-видимому, это их забавляет, и они исполнены чувства открытого дружелюбия друг к другу.

– В самом начале были допущены ошибки, сэр Генри… Ошибки, стоившие нам дорого…

– Вы говорите об отсутствии должной твердости?

– Об отсутствии полезной гибкости. В Англии, к сожалению, слишком много людей, которые смешивают в одной кастрюле нашу современность и отошедшую в вечность непоколебимую политику времен императрицы Виктории… Противоречия, порождаемые развитием английского капитала в половине прошлого века, казались устранимыми простым, крепким, английским ударом в переносицу, в крайнем случае – частной благотворительностью. Но сегодня добросовестному политику невозможно не принимать этих противоречий как реальных данных при учете сил, – вот именно об этой гибкости я и хотел сказать, сэр Генри. Возьмите сигару.

– Благодарю. Позвольте вам предложить мою.

– Благодарю. Я был против оккупации Баку в восемнадцатом году, против посылки наших войск на север России, и я был прав. Мы ничего не достигли, мы раздразнили большевиков и бросили жирную кость нашим домашним крикунам.

– Но боязнь либеральных болтунов в парламенте и в английских профсоюзах – это еще не учет сил, мистер Ллойд-Джордж… Либерализм сам по себе – прекрасен, когда он цветет у домашнего очага. Оставим его там, очистим, наконец, от него нашу твердую политику. Будем прямолинейны и суровы, как орудия английских дредноутов.

– Сэр Генри, вы хорошо сделали, что связали
страница 129
Толстой А.Н.   Эмигранты