благодати и истины... яко закон Моисеом дав бысть; благодать же и истина Иисус Христом бысть" (--14, 17). Т. е. свидетельствует, что это слово есть именно единородный сын бога отца, что оно восплотилось в есть не кто другой, как И. Христос (стр. 52).

Того, что слово есть не кто другой, как Иисус Христос, сотворивший всё, не только ни из чего не видно, но для того, кто прочтет всю главу, ясно, что слово, логос, имеет общее метафизическое значение, совершенно независимое от Христа. Как бы ни понимать эту главу, очевидно, что смысл ее не в том, что Христос -- бог. Для того чтобы сказать это, ненужно было говорить ни о "слове", ни о свете, ни о рождении людей. Доказательство, выводимое церковью из этой главы о божестве Христа, зиждется на произвольном соединении одного предложения 1 стиха, где сказано: "В начале было слово, и слово было у бога, и слово было бог", и что "оно было в начале у бога", с 14 стихом, где сказано, что "слово стало плотью", и потом с 17 стихом, где сказано, что благодать дана Иисусом Христом. Первое предложение из первого стиха не стоит отдельно, а есть связующее предложение между первым и последним. Вслед за этим говорится о свете, освещающем всякого человека, приходящего в мир, о рождении людей, о власти или возможности всех делаться чадами божиими и не об одном Христе, рожденном от бога, но о многих, рожденных от бога. Всё такие мысли, которые не только не подтверждают положения о том, что "слово" есть Христос, но прямо указывают на то, что "слово", или "логос", есть начало истинной жизни всех людей.

Потом говорится о том, что "слово" стало плотью, и по последующим стихам должно предполагать, что говорится об явлении Иисуса Христа. Но тут же, в 17 стихе, не говорится, чтобы "слово" это был сам Иисус Христос, но говорится, каким образом выразилось это "слово" для людей; оно выразилось в благодати и истине. И, казалось бы, исключая всякую возможность признания Христа богом, тотчас же и говорится далее: "Бога никтоже виде нигдежо". Так что слова: "видехом славу его" никак уже нельзя относить к Христу богу, а между тем это-то самое место и считается лучшим доказательством божества Христа.

"Еще далее", говорит богословие:

"Бога никтоже вйденигдеже: единородный сын, сый в лоне отчи, той исповеда" (--18). Т. е. показывает, что Иисус Христос есть единородный сын в смысле собственном, как существующий в самом лоне отца (стр. 52).

Если однородный отцу -- сын исповедал того бога, которого никто никогда не может видеть, то очевидно, что сын этот не есть бог. Богословие же делает обратное заключение.

А оканчивая свое евангелие, делает замечание, что и целию его писания было -- доказать божество Иисуса Христа: "сия же писана быша, да веруете, яко Иисус есть Христос сын божий, и да верующе, живот имате во имя его" (--20, 31) (стр. 52).

Это уже прямо несправедливо: замечание Иоанна не имеет целью доказать божество Иисуса Христа, а говорит только о сыновности Христа богу.

"Тот же апостол, -- говорится далее,

в начале первого послания своего называет Христа-спасителя "словом животным" (1 Иоан. 1, 1) и "животом вечным, иже бе у отца и явися нам" (--2), а в заключение послания говорит: "вемы яко сын божий прииде, и дал есть нам свет и разум, да познаем бога истинного: и да будем во истиннем сыне его Иисусе Христе. Сей есть истинный бог и живот вечный" (--5, 20), именуя здесь "истинным" сыном божиим и "истинным" богом, того, кого прежде назвал "животом вечным" (стр. 52).

Это рассуждение уже прямо
страница 73
Толстой Л.Н.   Исследование догматического богослова