Переделано из полу-золотой, полу-свинцовый] доныне еще не оценен. Ода к Фелице стоит на ряду с Вельможей, ода Бог с одой на См.[ерть] Мещ.[ерского], ода к Зубову недавно открыта. Княжнин безмятежно пользуется своею славою, Богданович причислен к лику великих поэтов, Дмитриев также. Мы не имеем ни единого коментария, ни единой критической книги. Мы не знаем, что такое Крылов, Крылов, который [в басне] [340 - в басне вписано.] столь же выше Лафонтена, как Держ.[авин] выше Ж. Б. Руссо. Что же ты называешь критикою? Вестник Европы и Благонамеренный? библиографические известия Греча и Булгарина? свои статьи? но признайся, что это всё не может установить какого-нибудь мнения в публике, не может почесться уложением вкуса. Каченовский туп и скучен, Греч и ты остры и забавны — вот всё, что можно сказать об вас — но где же критика? Нет, фразу твою скажем на оборот; литература кой-какая у нас есть, а критики [отъ] нет. Впроччем ты сам немного ниже с этим соглашаешься.

У одного только народа критика предшедствовала литературе — у германцев. [341 - Эта фраза написана на поле второй страницы, начиная от слов: Кумир Державина]

Отчего у нас нет гениев и мало талантов? Во-первых у нас Державин и Крылов — вовторых где же бывает много талантов.

Ободрения у нас нет — и слава богу! отчего же нет? Державин, Дмитриев были в ободрение сделаны министрами. Век Екатерины — век ободрений; от этого он еще не ниже другого. Карамзин кажется ободрен; Жуковский не может жаловаться, Крылов также. Гнедич в тишине кабинета совершает свой подвиг; посмотрим, когда появится его Гомер. Из неободренных вижу только себя да Баратынского — и не говорю: Слава богу! Ободрение может оперить только обыкновенные дарования. Не говорю об Августовом веке. Но Тасс и Ариост оставили в своих поэмах следы княжеского покровительства. Шекспир лучшие свои комедии написал по заказу Елисаветы. Мольер был камердинером Людовика; бессмертный Тартюф, плод самого сильного напряжения комического гения, обязан бытием своим заступничеству монарха; Вольтер лучшую свою поэму писал под покровительством Фридерика…. Державину покровительствовали три царя — ты не то сказал, что хотел; я буду за тебя говорить.

Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши [342 - в роскоши переделано из роскошию] талантов, тем пред ними отличается, что не носит [она] на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. С Державиным умолкнул голос лести — а как он льстил?

О вспомни, как в том восхищеньи
Пророча, я тебя хвалил.
Смотри, я рек, триумф минуту,
А добродетель век живет.

Прочти послание к А.[лександру] (Жук.[овского] 1815 году). Вот как русский поэт говорит русскому царю. Пересмотри наши журналы, всё текущее в литературе….. Об нашейто лире можно сказать, что Мирабо сказал о Сиесе. Son silence est une calamité publique. [343 - Его молчание — общественное бедствие.] Иностранцы нам изумляются — они отдают нам полную справедливость — не понимая, как это сделалось. Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества — аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. [344 - Переделано из не понимал.] Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою — а тот является с требованием на уважение, как шестисот летний дворянин, — дьявольская разница!

Всё, что ты говоришь о нашем воспитании, о чужестр.[анных] и
страница 104
Пушкин А.С.   Переписка 1815-1825