кольца вьюги, И к каждому подкрадывался вихрь, И переулки лопались с натуги, И вьюга вновь заклепывала их. Безвольные, по всей первопрестольной Сугробами, с сугроба на сугроб, Раскачивая в торбах колокольни, Тащились цепи пешеходных троп.

9

B дни голода, когда вам слали на дом Повестки и никто вас не щадил, По старым сыромятниковским складам С утра бродило несколько чудил. То были литераторы. Союзу Писателей доверили разбор Обобществленной мебели и грузов В сараях бывших транспортных контор. Предвидя от кофейников до сабель Все разности домашнего старья, Определяла именная табель, Какую вещь в какой комиссариат.

Их из необходимости пустили К завалам ступина и прочих фирм, И не ошиблись: честным простофилям Служил мерилом римский децемвир.

Они гордились данным полномочьем. Меж тем смеркалось. Между тем шел снег. Предметы обихода шли рабочим, А ценности и провиант - казне.

В те дни у сыромятницких окраин Был полудеревенский аромат, Пластался снег и, галками ограян, Был только этим карканьем примят.

И, раменье убрав огнем осенним И пламенем - брусы оконных рам, Закат бросался к полкам и храненьям И как бы убывал по номерам.

В румяный дух реберчатого теса Врывался визг отверток и клещей, И люди были тверды, как утесы, И лица были мертвы, как клише.

И лысы голоса. И близко-близко Над ухом, а казалось - вдалеке, Все спорили, как быть со штукой плиса, И серебро ли ковш иль аплике.

Срезали пломбы на ушках шпагата, И, мусора взрывая облака, Прикатывали кладь по дубликату, Кладовщика зовя издалека.

Отрыжкой отдуваясь от отмычек, Под крышками вздувался старый хлам, И давность потревоженных привычек Морозом пробегала по телам.

Но даты на квитанциях стояли, И лиц, из странствий не подавших весть, От срока сдачи скарба отделяли Год-два и редко-редко пять и шесть.

Дух путешествия казался старше, Чем понимали старость до сих пор. Дрожала кофт заржавленная саржа, И гнулся лифов колкий коленкор. Амбар, где шла разборка гардеробов, Плыл наугад, куда глаза глядят. Как волны в море, тропы и сугробы Тянули к рвоте, притупляя взгляд. Но было что-то в свойствах околотка, Что обращалось к мысли, и хотя Держало к ней, как высланная лодка, Но гибло, до нее не доходя. Недостовало, может быть, секунды, Чтоб вытянуться и поймать буек, Но вновь и вновь, захлестнутая тундрой, Душа тонула в темноте таег. Как вдруг Спекторский обомлел и ахнул. В глазах, уставших от чужих перин, Блеснуло что-то яркое, как яхонт, Он увидал мариин лабиринт. "А ну-ка, - быстро молвил он, - коллега, Вот список. Жарьте по инвентарю. А я... А я неравнодушен к снегу: Пробегаюсь чуть-чуть и покурю". Был воздух тих, но если б веткой хрустнуть, Он снежным вихрем бросился б в галоп, Как эскимос, нависшей тучей сплюснут, Был небосвод лиловый низколоб. Был воздух тих, как в лодке китолова, Затерянной в тисках плавучих гор. Но если б хрустнуть веткою еловой, Все б сдвинулось и понеслось в опор. Он думал: "Где она - сейчас, сегодня? " И слышал рядом: "Шелк. Чулки. Портвейн". "Счастливей моего ли и свободней, Со склада доносилось: "Дальше. Дальше. Под опись. B фонд. Под опись. B фонд.

B подвал". И монотонный голос, как гадальщик, Все что-то клал и что-то называл. Настала ночь. Сверхштатные ликурги Закрыли склад. Гаданья голос стих. Поднялся вихрь. Сережины окурки Пошли кружиться на манер шутих. Ему какие-то совали снимки. Событья дня не шли из головы. Он что-то отвечал и слышал в дымке: "Да вы взгляните только. Это вы? Нескромность? Обронили из альбома. Опомнитесь: кому
страница 49
Пастернак Б.Л.   Темы и вариации