формы не носивший быт. Теперь и тут некстати блещет скатерть Зимы; и тут в разрушенный очаг, Как наблюдатель на аэростате, Косое солнце смотрит натощак. Поэзия, не поступайся ширью. Храни живую точность: точность тайн. Не занимайся точками в пунктире И зерен в мере хлеба не считай! Недоуменьем меди орудийной Стесни дыханье и спроси чтеца: Неужто, жив в охвате той картины, Он верит в быль отдельного лица? И, значит, место мне укажет, где бы, Как манекен, не трогаясь никем, Не стало бы в те дни немое небо B потоках крови и Шато д'Икем? Оно не льнуло ни к каким Спекторским, Не жаждало ничьих метаморфоз, Куда бы их по рубрикам конторским Позднейший бард и цензор ни отнес. Оно росло стеклянною заставой И с обреченных не спускало глаз По вдохновенью, а не по уставу, Что единицу побеждает класс. Бывают дни: черно-лиловой шишкой Над потасовкой вскочит небосвод, И воздух тих по слишком буйной вспышке, И сани трутся об его испод. И в печках жгут скопившиеся письма, И тучи хмуры и не ждут любви, И все б сошло за сказку, не проснись мы И оторопи мира не прерви. Случается: отполыхав в признаньях, Исходит снегом время в ноябре, И день скользит украдкой, как изгнанник, И этот день - пробел в календаре. И в киновари ренскового солнца Дымится иней, как вино и хлеб, И это дни побочного потомства В жару и правде непрямых судеб.

Куда-то пряча эти предпочтенья, Не знает век, на чем он спит, лентяй. Садятся солнца, удлиняют тени, Чем старше дни, тем больше этих тайн.

Вдруг крик какой-то девочки в чулане. Дверь вдребезги, движенье, слезы, звон, И двор в дыму подавленных желаний, В босых ступнях несущихся знамен.

И та, что в фартук зарывала, мучась, Дремучий стыд, теперь, осатанев, Летит в пролом открытых преимуществ На гребне бесконечных степеней.

Дни, миги, дни, и вдруг единым сдвигом Событье исчезает за стеной И кажется тебе оттуда игом И ложью в мертвой корке ледяной.

Попутно выясняется: на свете Ни праха нет без пятнышка родства: Совместно с жизнью прижитые дети Дворы и бабы, галки и дрова.

И вот заря теряет стыд дочерний. Разбив окно ударом каблука, Она перелетает в руки черни И на ее руках за облака.

За ней ныряет шиворот сыновний. Ему тут оставаться не барыш. И небосклон уходит всем становьем Облитых снежной сывороткой крыш.

Ты одинок. И вновь беда стучится. Ушедшими оставлен протокол, Что ты и жизнь - старинные вещицы, А одинокость - это рококо.

Тогда ты в крик. Я вам не шут! Насилье! Я жил, как вы. Но отзыв предрешен: История не в том, что мы носили, А в том, как нас пускали нагишом.

Не плакалась, а пела вьюга. Чуть не Как благовест к заутрене средь мги, Раскатывались снеговые крутни, И пели басом путников шаги. Угольный дом скользил за дом угольный, Откуда руки в поле простирал. Там мучили, там сбрасывали в штольни, Там измывался шахтами урал. Там ели хлеб, там гибли за бесценок, Там белкою кидался в пихту кедр, Там был зимы естественный застенок, Bалютный фонд обледенелых недр. Там по юрам кустились перелески, Пристреливались, брали, жгли дотла, И подбегали к женщине в черкеске, Оглядывавшей эту шшрь с седла. Пред ней, за ней, обходом в тыл и с флангов, Курясь ползла гражданская война, И ты б узнал в наезднице беглянку, Что бросилась из твоего окна. По всей земле осипшим морем грусти, Дымясь, гремел и стлался слух о ней, Марусе тихих русских захолустий, Поколебавшей землю в десять дней. Не плакались, а пели снега крутни, И жулики ныряли внутрь пурги И укрывали ужасы и плутни И утопавших путников шаги. Как кратеры, дымились
страница 48
Пастернак Б.Л.   Темы и вариации