ей вернули старый навык, Вздохнула вслух, как дышит карамель В крохмальной тьме колониальных лавок. Учуяв нюхом эту москатиль, Голодный город вышел из берлоги, Мотнул хвостом, зевнул и раскатил Тележный гул семи холмов отлогих. Тоска убийств, насилий и бессудств Ударила песком по рту фортуны И сжала крик, теснившийся из уст Красноречивой некогда вертуньи. И так как ей ничто не шло в башку, То не судьба, а первое пустое Несчастье приготовилось к прыжку, Запасшись склянкой с серной кислотою. Bот тут с разбега он и налетел На сашку бальца. Bсей сквозной округой. Всей тьмой. На полусон. На полутень, На что-то вроде рока. Bроде друга. Bсей световой натугой - на портал, Всей лайкою упругой - на деревья, Где бальц как перст перчаточный торчал. А говорили, - болен и в женеве. И точно назло он стерег Намеренно под тем дверным навесом, Куда Сережу ждали на урок К отчаянному одному балбесу. Но выяснилось им в один подъезд, Где наверху в придачу к прошлым тещам У бальца оказался новый тесть, Одной из жен пресимпатичный отчим.

Там помещался новый бальцев штаб. Но у порога кончилась морока, И, пятясь из приятелевых лап, Сергей поклялся забежать с урока.

Смешная частность. Сашка был мастак По части записного словоблудья. Он ждал гостей и о своих гостях Таинственно заметил: "Будут люди".

Услыша сей внушительный посул, Сергей представил некоторой меккой Эффектный дом, где каждый венский стул Готов к пришествию сверхчеловека.

Смеясь в душе, "Приступим, - возгласил, Входя, Сережа. - Как делишки, Миша?" И, сдерживаясь из последних сил, Уселся в кресло у оконной ниши.

"Не странно ли, что все еще висит, И дуется, и сесть не может солнце?" Обдумывая будущий визит, Не вслушивался он в слова питомца.

Из окон открывался чудный вид, Обитый темно-золотистой кожей. Диван был тоже кожею обит. "Какая чушь!" - Подумалось Сереже.

Он не любил семьи ученика. Их здравый смысл был тяжелей увечья, А путь прямей и проще тупика. Читали "Кнут" , выписывали "Вече".

Кобылкины старались корчить злюк, Но даже голосов свирепый холод Всегда сбивался на плаксивый звук, Как если кто задет или уколот.

Особенно заметно у самой Страдальчества растравленная рана Изобличалась музыкой прямой Богатого гаремного сопрано.

Не меньшею загадкой был и он, Невежда с правоведческим дипломом, Холоп с апломбом и хамелеон, Но лучших дней оплеванный обломок. В чаду мытарств угасшая душа, Соединял он в духе дел тогдашних Образованье с маской ингуша И умудрялся рассуждать, как стражник. Но в целом мире не было людей Забитее при всей наружной спеси И участи забытей и лютей, Чем в этой цитадели мракобесья. Урчали краны порчею аорт, Ругалась, фартук подвернув, кухарка, И весь в рассрочку созданный комфорт Грозил сумой и кровью сердца харкал. По вечерам висячие часы Анализом докучных тем касались, И, как с цепей сорвавшиеся псы, Клопы со стен на встречного бросались. Урок кончался. Дом, как корифей, Топтал деревьев ветхий муравейник И кровли, к ночи ставшие кривей И точно потерявшие равненье. Сергей прощался. Что-то в нем росло, Как у детей средь суесловья взрослых, Как будто что-то плавно и без слов Навстречу дому близилось на веслах. Как-будто это приближался вскрик, С которым, позабыв о личной шкуре, Снимают с ближних бремя их вериг, Чтоб разбросать их по клавиатуре. B таких мечтах: "Ты видишь, - возгласил, Входя, Сергей, - я не обманщик, Сашка", И, сдерживаясь из последних сил, Присел к столу и пододвинул чашку. И осмотрелся. Симпатичный тесть Отсутствовал, но жил нельзя шикарней.
страница 44
Пастернак Б.Л.   Темы и вариации