тишины.

"Напрасно в годы хаоса Искать конца благого. Одним карать и каяться. Другим - кончать голгофой.

Как вы, я - часть великого Перемещенья сроков, И я приму ваш приговор Без гнева и упрека.

Наверно, вы не дрогнете, Сметая человека. Что ж, мученики догмата, Вы тоже - жертвы века.

Я тридцать лет вынашивал Любовь к родному краю, И снисхожденья вашюго Не жду и не теряю.

В те дни, - а вы их видели, И помните, в какие, Я был из ряда выделен Волной самой стихии.

Не встать со всею родиной Мне было б тяжелее, И о дороге пройденной Теперь не сожалею.

Я знаю, что столб, у которого Я стану, будет гранью Двух разных эпох истории, И радуюсь избранью" .

9

Двум из осужденных, а всех их было четверо, Думалось еще - из четырех двоим. Ветер гладил звезды горячо и жертвенно Вечным чем-то, чем-то зиждущим своим.

Распростившись с ними, жизнь брела по дамбе, Удаляясь к людям в спящий городок. Неизвестность вздрагивала плавниками камбалы. Тихо, миг за мигом рос ее приток. Близился конец, и не спалось тюремщикам. Быть в тот миг могло примерно два часа. Зыбь переминилась, пожирая жемчуг. Так, чем свет, в конюшнях дремлет хруст овса. Остальных пьянила ширь весны и каторги. Люки были настежь, и точно у миног, Округлясь, дышали рты иллюминаторов. Транспорт колыхался, как сонный осьминог. Вдруг по тьме мурашками пробежал прожектор. "Прут" зевнул, втянув тысячеперстье лап. Свет повел ноздрями, пробираясь к жертвам. Заскрипели петли. Упал железный трап. Это канонерка пристала к люку угольному. Свет всадил с шипеньем внутрь свою иглу. Клетку ослепило. Отпрянули испуганно. Путаясь костями в цепях, забились вглубь. Но затем, не в силах более крепиться, Бросились к решетке, колясь о сноп лучей И крича: "Не мучьте! Кончайте, кровопийцы!" Потянулись с дрожью в руки палачей. Счет пошел на миги. Крик: "Прощай, товарищи!" Породил содом. Прожектор побежал, Окунаясь в вопли, по люкам, лбам и наручням, И пропал, потушенный рыданьем каторжан.

С п е к т о р с к и й

(1925 - 1931)

Вступленье

Привыкши выковыривать изюм Певучестей из жизни сладкой сайки, Я раз оставить должен был стезю Объевшегося рифмами всезнайки. Я бедствовал. У нас родился сын. Ребячества пришлось на время бросить. Свой возраст взглядом смеривши косым, Я первую на нем заметил проседь. Но я не засиделся на мели. Нашелся друг отзывчивый и рьяный. Меня без отлагательств привлекли К подбору иностранной лениньяны. Задача состояла в ловле фраз О ленине. Bниманье не дремало. Вылавливая их, как водолаз, Я по журналам понырял немало.

Мандат предоставлял большой простор. Пуская в дело разрезальный ножик, Я каждый день форсировал босфор Малодоступных публике обложек.

То был двадцать четвертый год. Декабрь Твердел к окну витринному притертый. И холодел, как оттиск медяка, На опухоли теплой и нетвердой.

Читальни департаменский покой Не посещался шумом дальних улиц. Лишь ближней, с перевязанной щекой Мелькал в дверях рабочий ридикюлец.

Обычно ей бывало не до ляс С библиотекаршей наркоминдела. Набегавшись, она во всякий час Неслась в снежинках за угол по делу.

Их колыхало, и сквозь флер невзгод, Косясь на комья светло-серой грусти, Знакомился я с новостями мод И узнавал о конраде и прусте.

Вот в этих-то журналах, стороной И стал встречаться я как бы в тумане Со славою марии ильиной, Снискавшей нам всемирное вниманье.

Она была в чести и на виду, Но указанья шли из страшной дали И отсылали к старому труду, Которого уже не обсуждали.

Скорей всего то был большой убор
страница 38
Пастернак Б.Л.   Темы и вариации