чай, судача. B зале, льющем сообща С зноем неба свой в придачу. А меж тем наперекор Черным каплям пота в скопе, Этой станции средь гор Не к лицу названье "копи". Пусть нельзя сильнее сжать (Горы. Говор. Инородцы), Но и в жар она свежа, Будто только от колодца. Лишь слышалось, как сзади шли. До крапивы подзаборной, Перед тем за миг пилась Сладость радуги нагорной. Что ж вдыхает красоту B мленье этих скул и личек? Мысль, что кажутся хребту Горкой крашеных яичек. Это шеломит до слез, Обдает холодной смутой, Веет, ударяет в нос, Снится, чудится кому-то. Кто крестил леса и дал Им удушливое имя? Кто весь край предугадал, Встарь пугавши финна ими?

Уголь эху завещал: Быть уралом диким соснам. Уголь дал и уголь взял. Уголь, уголь был их крестным.

Целиком пошли в отца Реки и клыки ущелий, Черной бурею лица, Клиньями столетних елей.

2. Рудник

Косую тень зари роднит С косою тенью спин продольный Великокняжеский рудник И лес теней у входа в штольню.

Закат особенно свиреп, Когда, с задов облив китайцев, Он обдает тенями склеп, Куда они упасть боятся.

Когда, цепляясь за края Камнями выложенной арки, Они волнуются, снуя, Как знаки заклинанья, жарки.

На волосок от смерти всяк Идущий дальше. Эти группы Последний отделяет шаг От царства угля царства трупа.

Прощаясь, смотрит рудокоп На солнце, как огнепоклонник. В ближайший миг на этот скоп Пахнет руда, дохнет покойник.

И ночь обступит. Этот лед Ее тоски неописуем! Так страшен, может быть, отлет Души с последним поцелуем.

Как на разведке, чуден звук Любой. Ночами звуки редки. И дико вскрикивает крюк На промелькнувшей вагонетке. Огарки, а светлей костров Bблизи, а чудится, верст за пять. Росою черных катостроф На волоса со сводов капит. Слепая, вещая рука Bпотьмах выщупывает стенку, Здорово дышат ли штрека, И нет ли хриплого оттенка. Ведь так легко пропасть, застряв, Пар так и валит изо рта. Прольется, грянувши, затрав По недрам гулко, похоронно. А знаете ль, каков на цвет, Как выйдешь, день с порога копи? Слепит, землистый, слова нет, Расплавленные капли, хлопья. В глазах бурлят луга, как медь B отеках белого каленья. И шутка ль! Надобно уметь Не разрыдаться в исступленьи. Как будто ты воскрес, как те Из допотопных зверских капищ, И руки поднял, и с ногтей Текучим сердцем наземь капишь.

Матрос в Москве

Я увидал его, лишь только С прудов зиме Мигнул каток шестом флагштока И сник во тьме. Был чист каток, и шест был шаток, И у перил, У растаращенных рогаток, Он закурил. Был юн матрос, а ветер юрок: Напал и сгреб, И вырвал, и задул окурок, И ткнул в сугроб. Как ночь, сукно на нем сидело, Как вольный дух Шатавшихся, как он, без дела Ноябрьских мух. Как право дуть из всех отверстий, Сквозь все колоть, Как ночь, сидел костюм из шерсти Мешком, не вплоть.

И эта шерсть, и шаг неверный, И брюк покрой Трактиром пахли на галерной, Песком, икрой.

Москва казалась сортом щебня, Который шел В размол, на слом, в пучину гребней, На новый мол.

Был ветер пьян, и обдал дрожью: С вина буян. Взглянул матрос (матрос был тоже, Как ветер, пьян).

Угольный дом напомнил чем-то Плавучий дом: За шапкой, вея, дыбил ленты Морской фантом.

За ним шаталось, якорь с цепью Ища в дыре, Соленое великолепье Бортов и рей.

Огромный бриг, громадой торса Задрав бока, Всползая и сползая, терся Об облака.

Москва в огнях играла, мерзла, Роился шум, А бриг вздыхал, и штевень ерзал, И ахал трюм.

Матрос взлетал и ник, колышим, Смешав в одно Морскую низость с самым высшим, С звездами дно.

Как зверски
страница 18
Пастернак Б.Л.   Темы и вариации