Ведь они добры, только глупы: теперь, может быть, успокоятся. (Садится за работу.)

Пуговицын (а за ним Трезвонов). Опять-таки не так. Вот они разрешат наш спор; они в этом деле опытны…

Трезвонов. Послушайте. У меня сказано в IV явлении:


На улице народ бездомный прохлаждался,

И между ними вдруг вельможа показался;

Тут нищие толпой отхлынули с дороги,

Безногий же упал ему с почтеньем в ноги.


Пуговицын. Я, видите, говорю, что не должно безногому падать в ноги, потому что в отношении к вельможе он уже и так в почтительной позиции.

Семячко. Можно, господа, всячески можно… И так и сяк… Только, пожалуйста…

Трезвонов. Ну вот и вышло по-моему.

Пуговицын. Нет, по-моему.


Уходят.


Пельский. Вот дикой народец! Да что же это в самом деле? Я прогоню их…

Семячко. Не заведите какой истории…

Пельский. Не прогоню, а просто учтиво выпровожу.

Семячко. Теперь уж всё равно: корректура только что выправлена; статья не только не набрана, но еще и не написана, а уж темно… Разве ночь в типографии просидеть?


Входит Сухожилов, толстый помещик, в длинном, широком сюртуке.


Сухожилов. Так здесь, вот он… О, как я рад! с самого отъезда из тамбовской моей деревни я размышлял, как приеду, как пойду к нему, как обниму его. О, как я рад, что наконец могу исполнить мое желание. (Бросается к Семячко в объятия.)

Семячко. Помилуйте, мне очень приятно… но я, право, не знаю за что?

Сухожилов. Как за что? Да вы благодетель мой!

Семячко. Очень приятно… Но с кем я имею честь говорить?

Сухожилов. Я тамбовский помещик, Серапион Степаныч Сухожилов.

Семячко. Я в первый раз имею честь слышать эту фамилию.

Сухожилов. Вы меня не знаете, но всё-таки вы мой благодетель. Я всегда буду считать вас лучшим моим другом, всегда буду обязан вам благодарностью.

Семячко. Право, я в недоумении… Не знаю, каким образом мог заслужить ваше расположение…

Сухожилов. В том-то и штука. Я объясню вам как.

Семячко. Это очень интересно.

Сухожилов. Вы спасли мою дочь.

Семячко. Каким образом?

Сухожилов. Бедняжка чахла… Была на краю гроба… Доктора отказались ее лечить; у нее была какая-то внутренняя болезнь… вдруг…

Семячко. Ну-с?

Сухожилов. Надо вам сказать, что хотя нас здесь считают медведями, однако ж я и мои соседи занимаемся иногда литературою, знаете, от нечего делать. Вот я и подписался на ваш журнал. Дочь моя стала читать и… о, вы благодетель мой! (Кидается обнимать его.)

Семячко. Я всё еще ничего не понимаю.

Сухожилов. Стала читать ваш журнал, и вот ей всё легче, легче, и теперь она совсем здоровехонька.

Семячко. Но я сомневаюсь, чтоб мой журнал имел такое целебное свойство.

Сухожилов. Что хотите думайте, я знаю только, что вы мой благодетель!

Трезвонов (вбегает). Он решительно ничего не поймает в драматическом искусстве…

Пуговицын. Невежда, решительный невежда… Рассудите нас, господин Семячко, вот у нас вышел спор…

Трезвонов. Какой спор! с вами спорить не стоит. Вы ничего не смыслите… Вы просто мараете бумагу.

Пуговицын. Да вы-то что? то ж самое!

Семячко. (Ну, пошла кутерьма! Ах, господи! Уж пять часов… Нумер завтра не выдет… Что мне делать? Как бы скорее с ними развязаться да убежать на ночь в типографию?)

Трезвонов. Вы пишете бессмысленные фантазии…

Пуговицын. А вы черт знает что пишете.

Семячко. Господа, пожалуйста, перестаньте ссориться… Право, мне некогда, нужно идти.

Трезвонов. Некогда! вам некогда, то есть вы просто нас выгоняете. Хорошо же, прощайте… не будет
страница 9
Некрасов Н.А.   Утро в редакции