целовать вашу косу.

– Целуйте, сколько душе угодно: они у меня подвязные.

– Не может быть! в ваши лета вам не позволили бы подвязных кос носить.

– Мне все позволяют, что я хочу делать!

– Но я уверен, что вам не позволяют таких шалостей делать, как вы сейчас со мною сделали.

Пленница молчала.

– Что же вы не отвечаете?

– Она сердита на вас и не хочет с вами говорить! – заметила Соня, появившаяся опять на заборе.

В ее лице столько было лукавства, что Граблин невольно огляделся кругом, нет ли какой западни,

– Ты жаловаться ходила?

– Кому? за что?

– На меня!

– Вот еще! я ходила кофей пить.

– Вы далеко живете? – спросила пленница Граблина.

– Далеко-с! – отвечал Граблин.

Соня засмеялась и, указывая на окна его, сказала:

– Вон, вон его окны, где старуха смотрит.

Граблин быстро повернул голову посмотреть на мать; в то самое время раздался легкий звук ножниц и за ним сильный порыв смеху.

У Граблина в руках остался кончик косы с голубой лентой.

Соня и пленница с визгом исчезли. Граблин стал смотреть в щелку забора, но густые кусты акации мешали ему что-нибудь видеть в саду.

Долго еще Граблин стоял у забора, насторожив ухо, в ожидании, не услышит ли опять веселого смеха и звучного голоса своей ускользнувшей пленницы. Но ожидание было напрасно.

Старуха мать, смотревшая в окно, окликнула своего сына, который, сам не зная отчего, покраснел и побежал домой, совершенно забыв о своем намерении прогуляться.

– Что это ты в чужой сад смотрел? – такими словами встретила его старушка.

– Да там кто-то шалит, так я хотел… – запинаясь, отвечал Граблин.

– Я тоже заметила: моих цыплят заманивают; вчера одного принесли от них: говорят, барыня принесла.

– Вы знаете, кто они такие? – быстро спросил Граблин.

– Нет! девчонка сунула мне в руки цыпленка и убежала.

Поговорив с матерью, Граблин пошел за перегородку, сел за работу и, положив кончик косы с голубой лентой на лист чистой бумаги, поминутно смотрел на него. Он делал предположения, какова должна быть величина волос, каково лицо той, кому они принадлежат, припоминал слова и голос своей пленницы. Работа не шла; наделав ошибок, да, наконец, рассердился, бросил перо и, положив подушку на окно, стал смотреть на забор и на окна серенького домика, примыкавшего к саду, в котором слышался теперь скрип веревочных качелей и звонкий смех.

Стало смеркаться, Граблину было весело лежать на окне, ничего не делая, что редко с ним случалось.

В окнах серенького домика показался огонь. Граблин стал смотреть в него. За круглым столом, на котором кипел самовар, на диване сидела старушка с добрым и кротким лицом. К раскрытому окну подошла женщина в белом платье и села.

Граблин напряг зрение, думая разглядеть ее черты; но было уже темно.

На улице было так тихо, что Граблин слышал разговор в сером домике.

– Лиза, хочешь чаю?

– Нет! – грустно отвечала сидевшая у окна.

– Верно, опять много бегала и устала? – с беспокойством спросила старушка.

– Нет, я не устала! – машинально отвечала Лиза.

– Ну, хочешь молока?

– Нет, мне ничего не хочется!

– Лиза, что с тобою? – пугливым голосом сказала старушка, вставая из-за стола.

– Нет, ничего, ничего, это я так, бабушка! – поспешно отвечала Лиза.

Но Старушка уже стояла у окна и ощупывала голову у Лизы.

– Жар, право, жар! ты не выпила ли чего холодного?

– Ах, бабушка, да ничего! – сердясь и вырывая свою голову, говорила Лиза.

– Ну, ну, опять сердишься! – уходя на свое место,
страница 406
Некрасов Н.А.   Три страны света