кинулся обивать пороги у людей с капиталами; просил денег, приглашал в половину и сулил впереди золотые горы. Смешон и жалок был он с своими несбыточными планами, с непоколебимой верой в свои коммерческие способности, в любовь к нему всей просвещенной России, с фантастическими цифрами и выкладками. Слушали его равнодушно, без возражений, как слушают помешанного, усмехались, пожимали плечами. Никто не поддавался. Некоторые, впрочем, просили времени подумать. Тогда воображение Кирпичова быстро разыгрывалось: в радужных красках рисовалась ему будущность, и прежние друзья Урываев и Бешенцов, не покинувшие его в несчастии, уже пили и принуждали его пить за новое открытие магазина. Но получив наутро отказ, Кирпичов опять впадал в раздражительную тоску…

Много дней разъезжал он – проку не было! Наконец едет он по одной узкой и некрасивой улице. Дело к вечеру. Кирпичов глядит на дома, на магазины, на лавочки… кипит в них торговля, отворяются и затворяются двери, и понятно: роковая печать не оковала их! Ноет сердце книгопродавца! Вот он видит дом, старый и безобразный, вышины непомерной… Счастливая мысль шевельнулась в его голове, лучом надежды осветилось его лицо…

– Стой! – кричит он извозчику. Извозчик остановил свою клячу.

Кирпичов спрыгнул с дрожек, вошел на двор и поднялся по темной, грязной и узкой лестнице в самый верх. Долго стучался он в единственную дверь чердака, наконец послышался стук ключей, запоров, задвижек.

– Кто стучит? – спросил из-за дверей испуганный и угрюмый голос.

– Я… Кирпичов… я, душенька! – отвечал Кирпичов.

Однако долго еще не отворялись двери, так что Кирпичов рассердился и закричал:

– Отворяй, не то выломлю!

Задвижка щелкнула: высокая, сухая и мрачная фигура появилась на пороге со свечой.

– Насилу-то! – воскликнул Кирпичов ласково и принялся обнимать персиянина, который с угрюмой важностью подставил ему свои впалые, желтые, колючие щеки и глубокомысленно произнес:

– Здоров?

– Здоров, Здоров! А ты как? – спросил Кирпичов, входя в нечистую и совершенно пустую комнату.

Персиянин ничего не отвечал; он усердно трудился, запирая замки и задвижки у дверей.

Кирпичов ударил его по плечу и сказал:

– Эх, Кахарушка, как закупориваешься! знать, много тут?

Он подмигнул и щелкнул по своему карману. Персиянин замотал головой.

– Ну, что таишь от меня! я ведь не украду.

– Зачем красть, ты мой наследник! – протяжно произнес персиянин. – Умница, умница! Больше не сердишься?

– Не сержусь, не сержусь! – отвечал Кирпичов.

Хотя он считал персиянина большим дураком, однакож персиянин тотчас взял у него свой маленький капитал, как только пошли первые слухи о расстройстве дел Кирпичова. Кирпичов страшно рассердился, и с той поры уже более двух лет они не виделись. Теперь шла мировая.

– Ты мой наследник, – повторил персиянин. Кирпичов кинулся обнимать его и, целуя ошеломленного азиатца, растроганным голосом говорил:

– Ах ты, моя душенька Кахарушка, ты мой друг; ты один по-прежнему меня любишь… а то все…

Он отчаянно махнул рукой; голос его задрожал, и, чтоб скрыть волнение, он принужденно кашлянул.

Персиянин повел его в другую комнату, также грязную и пустую; только старый персидский ковер разостлан был на полу у печки, и на нем валялись засаленные кожаные подушки.

– Садись! – сказал персиянин, указывая Кирпичову на ковер и ставя на пол свечу.

Кирпичов бросал кругом взгляды, выражавшие его глубокое презрение к убранству комнаты. Однакож он сел на ковер и, заложив по-турецки
страница 376
Некрасов Н.А.   Три страны света