особу в подлиннике и насладиться плодами своей "великодушной решительности, с которою он благоволил снизойти до нужд иногородцев", – и как, наконец, разъезжает уже его собственная особа в подлиннике по всем сторонам необозримой России, всюду встречаемая радостными приветствиями, преисполненными глубокой признательности и уважения к человеку "блестящего круга, пожертвовавшему для иногородцев, без всякого сомнения, многими условиями своей светской жизни". И явилась в нем вера в счастливую звезду свою, под влиянием которой онемело может делать все, что ему ни вздумается, – не только может, он даже должен делать, что бы то ни было, лишь бы более и более расширять круг своих благодетельных для человечества действий и не давать заглохнуть своим великим способностям, – должен действовать скорее: взойдет другая звезда на горизонте торгового книжного мира, и будет поздно…

– Что за книгопродавец, в самом деле, который не издает журнала или газеты! – говорил Кирпичов однажды Граблину. – Все спрашивают, отчего я не издаю журнала? Говорят, что мне непременно надо иметь, так сказать, собственное орудие; ну, понимаете, душенька? начинайте, говорят, начинайте, ведь у вас колесо заведено хорошо, шибко идет!.. У вас, говорят, все есть, и деньги и известность, недостает только одного – славы, умного издателя… Отчего бы не взять мне, в самом деле, журнал, – а? Ведь если один год и оборвемся, в другой поправимся; ведь не испортим же в один год всего, Степан Петрович, а?

И Кирпичов в сильном волнении шагал по комнате, потирая руки. Он уже решился.

Молодой человек отвечал, что дела его в десять лет не испортишь – шибко идет! – Да и зачем же, – прибавил он, – предполагать только худое, – можно отстранить убытки… разными мерами.

– Да, – продолжал Кирпичов, бегая по комнате, – можно, например… того… А какими бы то есть, вы думаете, мерами?

– Я не знаю, что вы хотите издавать.

– Положим, хоть "Умственную пищу". Мне предлагал редактор купить у него право.

Молодой человек задумался. "Умственной пищей" именовался журнал, который раз пять уже падал, увлекая в своем падении и неосторожного издателя, дерзнувшего итти против злополучной судьбы, написанной, казалось, на роду горемычному журналу. Однако Граблин подал свое мнение: предложить его многочисленным корреспондентам Кирпичова.

– Я тоже думал, – сказал Кирпичов, – да и как им не подписаться! особы все богатые, помещики – что им! А я ведь исполняю их поручения, хлопочу для них. Пусть они найдут другого… того…

И вскоре потом расторопный книгопродавец "имел честь препровождать" к каждому из своих корреспондентов, "зная – бог знает почему – просвещенную любовь их к отечественной словесности", – билет на Умственную пищу, "которая, подвергаясь совершенному преобразованию, будет издаваема в новом, гораздо обширнейшем виде, соответствующем ее благонамеренной цели". Сверх того, к некоторым он "принимал смелость препровождать" еще по десятку таких же билетов, "сознавая необходимость в участии в этом деле истинных ценителей, обращающих внимание публики на все изящное и полезное в журнальном мире и зная то влияние, которое они могут иметь на успех предпринимаемого журнала, предложив своим знакомым подписаться на него".

Через несколько времени Кирпичов начал получать ответы, вроде следующего: "М. Г. Благодарю вас за предложение подписаться на "Умственную пищу", но, к сожалению, не могу этим воспользоваться; также не могу, при всем желании, раздать и десяти билетов, присланных для моих знакомых; а
страница 283
Некрасов Н.А.   Три страны света