потасовка. Стоя у дверей в магазине после обеда, как ни старался он ободрять себя, – набивал нос табаком и даже – когда не случалось табаку – пылью, как ни старался он представлять, все разом, угрозы, делаемые ему хозяином при всяком случае, – воображение его решительно не поддавалось никаким ужасам и настраивалось, против его воли, совсем на другой лад. Оно представляло ему стаю голубей, усевшихся возле лабаза, которые со всею птичьей беспечностью занялись рассыпанным кормом и не отнимают от него ни на минуту своих носов. Минута решительная. Сильно бьется сердце птицелова. Вот он ловко взмахнул уже гибельной веревкой с свинцовым наконечником и, пошатнувшись от этого движения, вдруг рухнулся прямо к ногам вошедшего в эту минуту хозяина, которой и принимался, не говоря худого слова, щипать его, пока птицелов, ошеломленный таким неожиданным оборотом дела, не обнаруживал, наконец, самосознания дрожащим криком, выражавшим в одно, время и испуг, и боль, и мольбу о пощаде.

Впрочем, страдания Петрушки скоро кончились, Кирпичов приобрел себе другого верного слугу. В числе бедняков, отыскивающих работы и хлеба, в магазин Кирпичова забрел однажды полузамерзший седой старик с мальчиком лет восьми. Белая борода старика, покрытая инеем, блестела на солнце, которое проглядывало в магазин через окно полосой.

– Не прогоните, бога ради, старика, – говорил мужик глухим, дрожащим голосом. – Будьте милостивы!

И старик объяснил Кирпичову, что хотел бы у него работать что-нибудь. Кирпичов залился смехом.

– Ну, что ты у меня будешь работать? что умеешь? – спросил он старика.

Старик понурил голову и, подумав немного, отвечал:

– Тягости всякие подымаю.

Кирпичов посмотрел на него с любопытством, словно он был в самом деле новоизобретенная машина для подъема тяжестей.

– Вот и мальчишке, внучек мой, – продолжал мужик, – стал бы тоже… что ни заставите…

– Да нет у меня такой работы, – прерывал в досаде Кирпичов, – вот, правда, посылки бы на почту возить, для них я каждый день нанимаю ломового извозчика, да ведь не запряжешь же тебя в воз вместо лошади, ведь не запряжешь, а?

Мужик что-то думал и, казалось, грустно соглашался, что человек в иных случаях точно не может заменить лошади.

– Ведь ты человек, а? Вот если б ты был лошадь!

И Кирпичов снова захохотал. Мужик кланялся и повторял:

– Возьмите хоть одного мальчишку, – может, пригодится на что-нибудь; а со мной он что? окромя что мерзнет да мрет с холоду и голоду.

– Да нет, говорят тебе, – перебил его опять с досадой Кирпичов, – нет у меня работы ни для него, ни для тебя. Ищи у кого-нибудь другого.

– К кому пойдешь? – спрашивал себя мужик, – Я здесь, как в лесу, – ни души не знаю.

– Незачем было итти сюда, – упрекнул его Кирпичов, – жил бы себе в деревне.

– Да сгорела деревня-то, – поспешно сказал старик, спохватившись, что он не рассказал еще своего горя, – вся выгорела, полтораста душ по миру пошло; а вот мать его, моя-то дочь, так сгорела и сама тут же.

Старик вздохнул и положил свою руку мальчику на голову.

– Возьмите его, бога ради, – молил он дрожащим голосом. – Парнишко послушной такой, понятливой, по гроб был бы слугой верным благодетелю.

Мальчик поднял было глаза на Кирпичова, полные слез, но тотчас же робко опустил их, встретив нетерпеливое движение Кирпичова.

– Эк пристал! – закричал Кирпичов. – Ну, что мне в нем? Ведь его надо хлебом кормить, ведь он овса есть не станет, ведь не станет? – спрашивал он, как будто это подлежало еще сомнению.

Не
страница 279
Некрасов Н.А.   Три страны света