перестала биться, и дикие, жалобные звуки, сопровождаемые умоляющими телодвижениями, сменили неистовый порыв отчаяния.

– Нельзя, нельзя, старуха! – сурово говорил Никита, не поднимая головы. – Вольно было заходить на гору! Ты нам ничего не сделала худого, да сделать можешь.

И он прикручивал ее к дереву. Товарищи молча помогали ему.

– Кабы мы знали, – задумчиво промолвил Степан, – что ты не выдашь нас по глупому своему разуму, бог бы с тобой, живи!

– Да и что твоя жизнь? – говорил чувствительный Лука необыкновенно добрым и грустным голосом, – Слов нет, страшновато, как мы уйдем да останешься ты одна, да некому тебя будет отвязать, да начнешь ты умирать с голоду; да ведь пройдет, ведь как умрешь – ничего… и все мы умрем… лучше – страдать не будешь, не будешь терпеть голоду и холоду; ведь у тебя, сердечной, чай, и избушки-то нет… Нет? – спросил он, обращаясь к Степану.

– Нет.

– Ну, вот видишь! – продолжал Лука, вздохнув свободнее. – Да и детей нет, сродников нет, некому тебя пригреть, накормить, некому и пожалеть, так оно, как порассудишь…

– Лучше, гораздо лучше ей так умереть! – утвердительно порешил Тарас и крякнул: так усердно помогал он Никите.

– Ее бы так привязать, чтоб хоть лечь можно было! – заметил Иван Каменный.

– Что ты, что ты? – с испугом возразил Тарас. – Уйдет! Начнет вертеться – веревку перекрутит, а не то перегрызет.

Ничего не ответив, Каменный глубоко вздохнул.

Прикрутив старуху, промышленники, не сговариваясь, опрометью кинулись прочь. Когда исчез последний луч надежды, жалобные стоны шаманки сменились ужасными, раздирающими душу проклятиями, безумными угрозами. Эхо быстро подхватывало повторяло их, наполняя пустыню чудовищными звуками. Преследуемые ими, промышленники долго бежали, не останавливаясь и не оглядываясь, наконец перевели дух и пошли осторожно. Ночь была темна и тиха, и никакой посторонний звук не заглушал страшных воплей старухи. Уже начинало светать, когда спустились они к подножью горы, где начинался густой лес. Вдруг от каждого дерева опушки отделилась громадная тень: тихо и неожиданно окружила промышленников толпа вооруженных дикарей; грянуло несколько выстрелов, потом пронесся радостный и победоносный крик. Потом все смолкло, и опять ничто не мешало слышать диких, раздирающих проклятий и стонов безумной шаманки, повторяемых эхом пустыни.


IV


Светает, но нет и признаков солнца. Небо, воздух, земля, воды и горы – все представляется сплошной массой тумана. Глаз не видит далее десяти шагов.

Три человека один за другим пробираются по узкой тропинке. В двух из них по одежде, лицу и разговору тотчас можно узнать туземцев. Они среднего роста, плечисты и присадисты, с огромными ртами и толстыми губами; глаза их малы, лица смуглы и плоски. На них широкие кухлянки из выделанных звериных кож, окаймленные белым собольим мехом и украшенные сзади длинными хвостами, которые теперь заткнуты за пояс. Они вооружены с ног до головы: лук, стрелы с каменными копейцами, сайдаки с ремнями из китовых жил, чекуши (костяные рогульки с четырьмя рожками на длинных ратовьях) – таково вооружение двух путников.

Третий, одетый в серый армяк и большие сапоги черной кожи, безоружен. Руки его связаны. Стан обхвачен ремнем, концы которого прикреплены к поясам туземцев, поместивших его между собою. Он пленник.

– Брыхтатын! – кричит передний туземец, повернувшись к нему.

Но пленник так погружен в свои мысли, что не слышит крика.

– Брыхтатын! – кричит другой туземец.

Пленник продолжает
страница 248
Некрасов Н.А.   Три страны света