Антип. – Живут так, что не приведи бог! Дети родятся белые и здоровые, а вырос – черен, как цыган!

– Отчего так?

– А от дыму. Уж так у них жилья устроены. Подлинно дикий народец!

– Конечно. А вот у нас, Антип Савельич, и не дикий народ, а черные избы не выводятся…

– А разве хорошо, – отвечал Антип. – Да что станешь делать? С иным нашим мужичком, словно как с остяком или лопарем каким, в сорок лет не столкуешь. Пробовал и я говорить!

Антип махнул рукой и помолчал.

– Ну, а что ж остяки? – спросил Каютин.

– Так вот, батюшка, спросишь иного, сколько лет? и не понимает, о чем спрашиваешь! Счета лет не ведут. Бабам вовсе имен не дают и на бабу так смотрят, как будто она вовсе и не человек. Вот и поди тут! А баба у них в тысячу раз лучше мужика: и работяща, и смышлена, и проворна… Да он, лежебок, отними ее у него, пропадет с голоду. Так нет! туда же, перед ней хорохорится…

– Да ведь уж не у них одних, Антип Савельич, обычай такой.

– И подлинно так! точно, не у них одних. Иной бабу точно скотину какую в дом берет: нужна-де работница! А там не спрашивай, любо ли ей, нет ли, – живи, работу тяжелую неси… Измается сердечная: замуж шла, кровь с молоком была, глаза словно самоцветные камни горели, белые руки словно наливные яблоки были… а прошел год – на кладбище несут!

Чувство сильней обыкновенного участия и сострадания к чужому, отвлеченному горю слышалось в голосе Антипа. Кончив речь, он глубоко вздохнул и повесил голову.

– Ты мне хотел рассказать, Антип Савельич, – сказал Каютин, – как ты собирался жениться, да вдруг не женился.

– После! – отвечал Антип, подняв голову. – А вот теперь, – прибавил он, прикрывая тихим смехом легкое дрожание голоса, – теперь послушай, как остяки женятся. Берут они по три и по четыре жены, а родства не разбирают: даже сын волен жениться на родной матери! Тоись как жениться? коли сговорились меж собой – вот и свадьба; обрядов никаких. А надоели друг другу – вольны разойтись. Чуден показался мне один обычай: коли у остяка жена умрет, так он наряжает чучелу и кладет спать с собою; поутру дает ей утереться, будто она умылась; за обедом сажает ее с собою рядом, дает чашку, ложку и ножик, – кушай, мол, на здоровье! И так иной раз делает год, два, три, четыре, хоть бы уж даже и новую жену взял. Так и вдовы иные делают. Нечего сказать, народец!

Антип посмеялся.

– Ну, а крещеные лучше живут? – спросил Каютин.

– А как сказать? Да, почитай, так же! Живут они в юртах; а юрты разделены по семействам, – ни дать ни взять – стойла; печей нет, а глиняные очаги, окна обтянуты налимьей шкурой… Я видел, как они праздник справляли: перед юртами столы поставлены – мясо, рыба, вино, пиво; и мужчины, и бабы все напились и потом принялись драться вповалку.

Так беседовали Каютин и Хребтов, загнанные зловонным дыханием дельфина вниз; как вдруг судно сильно покачнулось, послышался страшный треск и потом глухой рокот.

– Вот те и раз! знать, на кошку (мель) попали! – сказал Хребтов и кинулся наверх. Каютин за ним.

Хребтов угадал. Обе лодьи стояли действительно на мели, и, что всего хуже, "Надежда" сильно погнулась на один бок.

– Не робей, ребята, – закричал Хребтов, вбегая в толпу оторопевших и бестолково суетившихся товарищей, – нечего даром время терять. Обмеривайся – глубоко сидим в воде? Да что там, ребята, отчего наша лодья боком сидит! Камень, что ли, под ней…

– Камень! – дрожащим голосом отвечал Водохлебов, лоцман "Надежды", плечистый и коренастый мужик лет тридцати.

– Камень… –
страница 210
Некрасов Н.А.   Три страны света